Лев Князев

С О Д Е Р Ж А Н И Е

НОЧЬ НАД МИНДАНАО
ДОЧЬ АТАМАНА
ПЕРМИТ - ТАКОЕ ВЕЖЛИВОЕ СЛОВО
 
 

НОЧЬ НАД МИНДАНАО

5-6 декабря началось контрнаступление советских войск под Москвой. Гитлеровцы яростно оборонялись, но советские войска, проявляя мужество, ломали их упорство. Несмотря на глубокий снег, они теснили врага на запад. Продвижению наших войск мешал огонь пулемета, укрытого в дзоте. Сержант Васильковский решил уничтожить огневую точку врага гранатой. Но это ему не удалось. Тогда во имя спасения жизни товарищей, во имя победы он пожертвовал жизнью, телом своим закрыв амбразуру вражеского дзота.1

Вечером 8 декабря новейший линкор «Принц Уэльский», гордость английского флота,  в сопровождении крейсера «Рипалс» и четырех эсминцев вышел из Сингапура в рейд на морские коммуникации японцев. Свыше ста самолетов бросили японцы на уничтожение эскадры. 10 декабря девятка японских бомбардировщиков с высоты 3 тысячи метров бросила свои бомбы на крейсер «Рипалс», с первой атаки поразив цель. Затем в атаку включились торпедоносцы. В 12 ч. 20 минут пятнадцать торпедоносцев сбросили свои торпеды на крейсер, с разных сторон. 14 торпед попало в цель и через несколько минут крейсер затонул. Еще через сорок минут был потоплен линкор «Принц Уэльский»...

18 декабря 1941 года под прикрытием темноты и клубов дыма от горящих нефтехранилищ десант японцев высадился на побережье острова Гонконг и начал атаку на позиции англичан. В боях за Форт Стенли отличились подразделения генерала Такаси. Они захватили госпиталь и для начала прикололи штыками большую часть раненых. Потом они согнали персонал и других пленных в одно помещение и, так как Форт Стенли продолжал сопротивление, предприняли «психическую атаку». Они отбирали по два-три пленных и на глазах остальных рубили их на части, начиная от пальцев ног. Они отрезали уши, выкалывали глаза. Нескольким из наблюдавших эту сцену пленным они разрешили пробраться в Форт Стенли и передать защитникам, что все они будут уничтожены таким способом, если не капитулируют. Форт сдался...1
 

* * *

10 декабря 1941 года . Борт танкера «Майкоп».
Кули сидели на корточках вдоль фальшборта, а тайм-кипер, или надсмотрщик, двухметровый голландец в шортах, пробковом шлеме, с длинными. шерстистыми предплечьями, раздавал им плату за дневную работу. Он подходил к крайнему, высыпал ему в ладошку несколько монет — тот немедленно вскакивал, низко кланялся и убегал с судна. Один из кули замешкался — верзила пятерней сгреб его за ворот и оторвал от палубы:

— Ап! — рявкнул он, ставя перед собой худощавого индонезийца.

— Эк разгулялся, фриц проклятый! — проговорил наблюдавший эту сцену капитан танкера «Майкоп» Анатолий Левченко. Вместе с первым помощником капитана Александром Левиным он стоял в тени надстройки, обливаясь потом. Солнце близилось к закату, но палило нещадно, в раскаленном воздухе струились запахи гнилых фруктов, бензина и водорослей, над блестевшей, как алюминиевая фольга бухтой сонно летали раскормленные вороны. Надсмотрщик сунул индонезийцу монеты и, развернув его за худое плечо, поддал сандалетом ниже пояса:

— Ап! — и захохотал, когда тот побежал едва не падая, спотыкаясь босыми ногами на раскаленной палубе.

Анатолий Левченко съехал с надстройки, держась за отполированные поручни трапа. Надсмотрщик был на голову выше его, хотя наметанным глазом бывшего боксера капитан увидел и дряблую, склеротическую кожу, отвисшую под квадратным подбородком и лишенный мускулов живот, перетекающий через тугой ремень. «Хорошего апперкота в этот жир тебе бы хватило надолго», — подумал он по-русски, а по-английски спросил, указывая на корму:

— Ду ю си флэг? 1

Ну, конечно, надсмотрщик прекрасно видел этот флаг. — Красный, чуть закопченный за время плавания и уж обтрепанный ветрами всех широт. Красное шерстяное полотно, и что-то там нарисовано в верхнем углу. Он видел.

— А в чем дело?

— Дело в том, — сказал капитан Левченко, — что вы находитесь на территории Советского Союза. И я прошу вас вести себя подобающим образом. У нас не бьют рабочих, вот в чем дело.
Надсмотрщик смерил взглядом коренастую фигуру стоявшего перед ним человека:
— Слушайте, мастер, сколько вам лет?

— Двадцать пять, если угодно, — сказал Левченко, привыкший к этим вопросам с того дня, как год назад стал самым молодым капитаном Дальневосточного пароходства. Сын кузнеца Первореченских железнодорожных мастерских он мог бы еще добавить, что исполнением желаний, судьбой своей и карьерой обязан именно вот этому красному флагу. Но сказать так, значило бы выразиться высоким стилем, а это было не в натуре капитана Левченко, к тому же в данном случае это походило бы на метание бисера перед известными животными. Анатолий Левченко ничего не добавил, а спокойно выдержал взгляд тайм-кипера:

— Вам двадцать пять, а я уже двадцать семь лет слежу за порядком в этой грязной стране. И лучше вас знаю, как белый человек должен обращаться с черным человеком, желтым человеком и вообще с цветным человеком. Когда-нибудь, мастер, вы вспомните, как вы ошиблись.
Индонезийцы, примостившиеся в короткой тени переходного мостика, с опаской и любопытством слушали разговор побагровевшего хозяина с русским чудаком, вздумавшем вступиться за никому не нужного кули. Спустившись с надстройки, подошел первый помощник капитана. Он был чуть старше Левченко, но тоньше в кости, с интеллигентным лицом и внимательными глазами бывшего учителя.
— Не будем спорить, мистер Хал, — сказал он по-английски. — Капитан выразил точку зрения всего экипажа танкера, более того, всего нашего народа. Мы не позволим никому пятнать честь красного флага. Надеюсь, вам понятен смысл этой фразы?
— О-кей! В таком случае, все они останутся голодными, не будь я Дэвидом Халлом! — бросил надсмотрщик и, повернувшись к рабочим крикнул. — Ап!
Кули вскочили и по его команде гуськом побежали по трапу на причал. Пробегая мимо капитана, некоторые складывали на груди руки и кланялись, впрочем. чтоб не заметил надсмотрщик.
Следующие несколько дней стоянки в порту Сурабайя рыжий тайм-кипер Дэвид не появлялся на борту танкера. Кули закончили промывку танков и, взяв две тысячи тонн пальмового масла, команда приготовилась в отходу во Владивосток. В этот день явился представитель портовых властей и сообщил капитану, что японцы, напав на Пирл Харбор, и, утопив большую часть американского военно-морского флота в Тихом океане, стали хозяевами положения и развернули широкие боевые действия. Союзные войска отступают во всех направлениях.
— Все плохо, все плохо, — сокрушался чиновник, сидя в маленькой каютке капитана, и, прихлебывая охлажденный в холодильнике квас. — Кроме вот хорошего русского кваса, — посмотрел он на запотевший стакан. — Между прочим, и в Москве угрожающее положение. Немецкое радио сообщило...
— Мы не пользуемся услугами немецкого радио, — отрезал Левин, сидевший рядом с капитаном. — К тому же нам известно, что под Москвой наши войска перешли в решительное контрнаступление. Враг будет разбит.
— Если союзники проявят большую сноровку, — заметил Левченко.
Чиновник с понимающей улыбкой развел тонкими руками:
— Если б вы знали, как мне хочется, чтобы все было именно так! Но пока — все не так. Хирохито — хозяин положения, его крейсера контролируют коммуникации, его пилоты показывают большое мастерство в бомбометании.
— Вы имеете ввиду гибель линкора «Принц Уэльский»? — спросил Левин.
Чиновник оторопело посмотрел на него:
— Неужели вы знаете?
— Я обязан знать, — пожал плечами помполит. — Да, мы глубоко сочувствуем тяжелой потере английского флота. За несколько часов потерять линкор и крейсер, сотни людей...
— Там был кошмар! — тихо сказал чиновник. — Те, кто не ушел под воду с корабля, подвергся нападению стаи акул. Вода стала красной! — он покачал головой. — И это всего лишь несколько дней назад, совсем близко отсюда. Неужели вы решитесь идти в этот ад?
— Мы не воюем с японцами, — сказал Левченко.
— Господи, думаете, это поможет? Они бросят бомбу — и на месте вашего танкера останется масляное пятно.
Левин поднялся, за ним встал и капитан. Поглядев на помощника, он проговорил:
— Сожалеем, но вынуждены настаивать на отходе. Наш груз необходим стране, фронту.
Чиновник со вздохом вылил остатки кваса в раковину. Протянул капитану узкую ладонь:
— Я попробую получить разрешение на выход...
 

* * *
 

20 декабря 1941 года. Борт танкера «Майкоп».
Спустя ровно неделю танкер «Майкоп». Выйдя из Сурабайя, прошел Яванское море, Макассарский пролив и через море Сулавеси вышел в Тихий океан. Левченко надеялся, обойдя Филиппинские острова с востока, проскочить мимо района боевых действий и теперь, когда перед танкером расстилалась бескрайняя гладь океана надежда перерастала в уверенность, что рейс будет удачным.
Пока что все шло как надо. После завтрака капитан и первый помощник поднялись на мостик. Здесь уже стоял, подставив легкому ветерку разгоряченное лицо Иван Владимирович Фомин, по судовой роли дублер капитана, а фактически пассажир, представитель морфлота, которого надо было доставить в Сингапур. Сейчас, разумеется ни о каком заходе в Сингапур думать было нельзя. Вахтенный помощник третий штурман Петя Бурлаган — 23-летний парень в безрукавке и шортах стоял на крыле мостика, расставив кривоватые ноги и, по всему видно, невыносимо скучал. Оглянувшись на поднимавшегося капитана, он кашлянул:
— Товарищ капитан, вот где пустыня так пустыня! Учился так мечтал: попаду в тропические моря — чего только не насмотрюсь! А здесь ни рыбки, ни птички.
— Да, Петя, верно, — откликнулся Фомин. — У нас на Севере идет пароход, а за ним целый эскорт чаек. Да все здоровущие! А из воды тюленьи морды. Я, конечно, сам с Черного моря, но и там повеселее, чем здесь.
— А что вам еще надо? — хмыкнул, вступая в разговор Левин. — Поглядите-ка за борт — вон вам и тюлень.
На волнах распласталось двухметровое суженное к голове и хвосту тело желтой морской змеи. Почувствовав приближение судна, змея дрогнула, свилась и словно игла вошла в светло-голубую волну. Левченко передернул плечами:
— Не дай бог, там очутиться. Говорят, ее только задеть — и хватит.
— Бог не выдаст — свинья не съест! — усмехнулся Левин. — Нам бы только до Сангарского дойти, а там — свои воды.
— А вон и птички, товарищ капитан, — крикнул стоявший на руле матрос Хайбрахимов.
— Японские самолеты по носу! — Крикнул второй вахтенный матрос.
Но теперь приближавшиеся самолеты заметили уже все на мостике. Летели два самолета — легкий бомбардировщик и разведочный гидроплан. На крыльях — круги.
Услышав гул моторов, на палубу выбежали свободные от вахт моряки. Кто-то даже мазнул летчикам так, по русской привычке. Самолеты пронеслись над танкером и снова превратились в маленьких птичек. Но тут кто-то крикнул:
— Обратно заворачивают!
— Решили проверить, — предположил Фомин.
— Не американский ли мы линкор! — в тон ему поддакнул Петя Бурлацан. Выражение скуки исчезло с его маленького лица, ему теперь стало интересно. Все-таки приключение. Только Фомин сделался вдруг мрачным. Начало войны застало его на Черном море и не раз пришлось видеть, чем кончаются такие облеты.
— Флаг, надеюсь, они различат? — повернулся он к капитану.
— Еще бы, глядите, как снизился бомбер! А гидроплан повернул в сторону.
Бомбардировщик снизился примерно до тысячи метров. И тут капитан Левченко заметил черную точку, отделившуюся от самолета.
— Бомба! — крикнул Фомин.
Моряки видели, как описывая крутую параболу, чуть раскачиваясь на лету стабилизатором, приближается к танкеру бомба, но какое-то внутреннее оцепенение сковало их мысли и чувства. Капитан Левченко впился глазами в бесконечно долго приближавшуюся стальную каплю, начиненную смертью. Бомба шла точно на танкер. Чиновник в Сурабайе был прав — японские летчики метко сбрасывали свой смертельный груз. Пригодилась им практика уничтожения мирных деревень и городов в Китае, генералы императора хорошо обучили своих асов.
Бомба вошла в светло-голубую прозрачную воду в районе средней части танкера и прошила толщу воды, оставляя за собой пузырчатый след. Через мгновение она разорвалась в глубине. Голубой купол вспух у борта, лопнул и поднялся выше мостика фонтаном тяжелых брызг. Маленькое судно подбросило и тряхнуло, стоявших на палубе и мостике людей облило теплой водой.
— Самолет, сбросив бомбу, уходил на Север. Капитан, первый помощник и Фомин с минуту молчали. Первым заговорил Фомин.
— Это не ошибка, капитан. Боюсь, что теперь они нас не оставят. Хотя бы потому, что им не нужны свидетели.
— А что, если объявлена война? — предположил Левин.
— Так или иначе, путь нам закрыт, — сказал капитан.
— Пожалуй, да, — согласился первый помощник. — Я не моряк, но похоже, они уже хозяйничают на Филиппинах и нас не пропустят.
Капитан Левченко прошел в рулевую рубку и сказал рулевому:
— Право на борт. Ложиться на обратный курс.
— Есть! — коротко ответил матрос Хайбрахимов.
 

* * *

20 декабря 1941 года. Войска западного фронта, ведущие наступательные бои под Москвой, освободили город Волоколамск.1
17 декабря 1941 года. Пароход «Перекоп», идущий курсом из Владивостока в порт Сурабайя был атакован японским самолетом. 18 декабря после атаки группы японских бомбардировщиков судно погрузилось в воды Южно-Китайского моря. Оставшиеся в живых моряки высадились на малообитаемом острове Большая Натуна...2
22  декабря 1941 года на Филиппинских островах высадились с 73 транспортных и вспомогательных судов основные силы японского вторжения в количестве около 40 тысяч человек...3
 

* * *

20 декабря 1941 года. 10 ч. 30 мин. Борт танкера «Майкоп».
Капитан Левченко зашел в радиорубку. В майке и шортах перед приемником сидел двадцатидвухлетний радист Женя Дианов. Он стучал на портативной машинке, принимая радиограмму. Подойдя ближе, капитан прочел английский текст: «Как сообщается, генерал Мак Артур заявил о непреклонной решимости защитить Филиппинский архипелаг». Женя улыбаясь, перестал печатать, снял наушники:
— Не страшно было там, Анатолий Васильевич? — он кивнул в сторону мостика.
— А тебе, Евгений Иванович?
— Я то здесь не видел. Только чувствую: тряхнуло, чуть с кресла не вылетел, — он поднялся и, прихрамывая, прошелся по рубке. — Да мне то что бояться, товарищ капитан. В крайнем случае, я — холостяк. Да и плавать умею хорошо... — Он все улыбался своей мальчишеской улыбкой.
— О крайнем случае, давай помолчим, — сказал Анатолий Васильевич. — А передай-ка в пароходство вот эту радиограмму. — Он подал Дианову листок.
— Проходимость очень плохая, Анатолий Васильевич. Глушат здорово, прямо война в эфире. Да и далеко до Владика.
— Так оно и есть, Евгений Иванович. Война. Но ты передай, постарайся.
— Есть, постараюсь, — Женя повернулся к своему столику.
Капитан вдруг подумал, что парень, вероятно, насиделся в духоте и собирался выйти на воздух, подышать, а он перехватил его:
— Ты не перекурить собирался, Евгений Иванович? — спросил он.
— Да нет, я же не курю, — улыбаясь оглянулся Женя. — Не успел научиться. — Он уже надел наушники и крутил настройку.
«Толковый парнишка», — подумал Левченко, выходя на мостик, как то забыв, что сам всего на два года старше парнишки.
— Я тебе не дорассказал, как самураи угрохали «Принца Уэльского», — встретил его Левин, стоявший на левом крыле мостика. — Я же передачу слушал в Сурабайе, почему и сказал тогда агенту. Вобщем, так. Налетело на него сразу пять торпедоносцев, причем «звездочкой», с разных направлений. Сбросили пять торпед. От трех он увернулся, а две принял. Одна угодила где-то в середину, сразу нарушила всю связь внутри корабля, а другая врезалась в корму, повредила винты и заклинила руль. Ход у «Принца» снизился с 30 до 15 узлов и пошел он выписывать круги. Ну, а дальше — все пошло по нотам... — Он помолчал. — Вот так. А был краса и гордость. Англичане хвастались, что он так напичкан вооружением, что способен теоретически в минуту выпустить шестьдесят тысяч снарядов разного калибра... За минуту — 60 тысяч!
— Что-то вы меня пугаете, Александр Иванович, — улыбнулся Левченко. С помполитом их связывали не только служебные, но и дружеские отношения. Воспитанный в рабочей семье капитан тянулся к высококультурному первому помощнику. Его всегда восхищало глубокое спокойствие и внутренняя порядочность этого человека. Годы работы с детьми развили в Левине прирожденное чувство такта, уважение к личности человека. Он никогда не повышал голоса, но к нему прислушивались и командиры, и матросы на танкере.
— Не пугаю, а на всякий случай, может пригодятся, — такой же улыбкой ответил Левин. — Все-таки тактика, в ответ должна быть и наша тактика, чтоб не превратиться в мишень.
— Эх, если бы нам парочку счетверенных пулеметов или скорстрельную пушчонку! — воскликнул, подходя к ним, Фомин.
— Десяток винтовок «Маузер» и ручной пулемет у нас есть, — сказал Левченко.
— У них брюхо бронированное, это я знаю, — заметил поднявшийся из машины стармех Котляр. На Дальний Восток он, как и Фомин, прибыл совсем недавно с Черного моря, где уже увидел, как расправляются с мирными судами немецкие асы.
— Товарищи, я думаю, в панику ударятся не будем, — сказал Левченко. Понизив голос, он добавил. — Женя перехватил несколько сообщений Японцы начали вторжение на Филиппины, и еще... — Он помолчал. — И еще одно. Не хочется верить, это он принял еще вчера. В общем, японцы 18 декабря атаковали наш «Перекоп» и потопили его.
— А команда? — спросил третий помощник.
Левченко пожал плечами:
— Там близко острова... Но ничего не известно. — В общем, товарищи, как видно, наш тыл превращается в передовую. Петр Адамович, — о6ратился он к штурману. — Объявите по судну готовность номер один. Вы, Николай Яковлевич, — сказал он старпому, — проверьте ваше хозяйство. Спасательные и прочие средства...
Солнце поднималось все выше — обжигающее, нестерпимо яркое солнце тропиков. Океан сиял, переливаясь под безоблачным небом. Из-под форштевня то и дело вспархивали стайки летающих рыбок. Трепеща, словно стрекозы, длинными, прозрачными плавниками они летели низко над водой сотню-другую метров и дождем сыпались в голубую воду. Иной раз, перепутав от испуга направление, они проносились над низкой палубой танкера, ударялись о такелаж и падали на раскаленную сталь палубы.
Изнывавший от жары вахтенный матрос Коля Гериленко с жалостью глядел, как подскакивали и замирали на палубе рыбки. Не будь объявлена готовность номер один, можно бы спуститься на палубу, собрать полдюжины рыбешек и дать их повару Ксении Иосифовне — она не отказывала приготовить для ребят что-нибудь новенького, не из пайка... Он обводил острыми глазами горизонт и вдруг напрягся, заметив по корме растущую точку.
— Самолет! — крикнул он. — Товарищ капитан, слева по корме японский самолет! — Расшифровал он свое открытие по-уставному.
— Вижу! — тотчас откликнулся капитан. — Боевая тревога!
Звонки громкого боя раздались по всем помещениям танкера. На ходу надевая спасательные пояса, хватая винтовки, моряки бросились по местам боевого расписания. Слово «боевое», однако, в данном случае звучало несколько односторонне, никакого боя не предвиделось. Боевому бомбардировщику, снабженному новейшим вооружением, противостоял крохотный танкер с тридцатью одним человеком, практически безоружной команды.
На мостике появились плотник Горбачев, и старший рулевой Александр Ложкин.
— Товарищ капитан, разрешите...
— Разрешаю, Ложкин, — не оборачиваясь сказал капитан. — Принимайте руль, внимательно слушайте мою команду и ни с места! — Последние слова Левченко прокричал, потому что бомбардировщик, зловеще воя моторами, пронесся над мачтами танкера. Он не сбросил бомбы и это было странно. Но через секунду все выяснилось.
Плотник Горбачев крикнул:
— Слева, шестьдесят от солнца — звено торпедоносцев. Так вот еще какая была у них тактика. Бомбардировщик — для отвлечения и тройка торпедоносцев — для решающего удара.
— Внимание, Саша! — крикнул капитан Ложкину. — Обостренным зрением он видел уже каждую деталь подлетавших самолетов — и красные круги на крыльях, и подвешенные торпеды. Самолеты стали расходиться веером метрах в трехстах от танкера и Левченко ясно увидел, как отделилась и понеслась к воде длинная, матово сверкнувшая на солнце, торпеда. Она летела не точно по направлению судна, и на какое-то мгновение капитан надеялся, что летчик, должно быть, не очень силен в своем деле. Но тут же он понял, что торпеда брошена именно так, как надо, чтобы через минуту-другую встретиться с серединой танкера.
— Вон она, вон она! — крикнул Гойленко, указывая на пенящиеся пузырьки на поверхности океана. Самолет уже пронесся дальше, а торпеда мчалась навстречу с судном. Встречу, после которой на голубой поверхности моря не должно остаться ничего, кроме масляного пятна. Пузырьки стремительно приближалась к линии курса, в то место, куда должен был подойти танкер, имея ход восемь узлов.
— Право на борт, Ложкин! — крикнул Левченко.
Казалось прошла целая вечность с того момента, как торпеда отделилась от самолета. Капитан прикинул в уме вероятность попадания и решил, как избежать столкновения. Но на самом деле, двигаясь со скоростью, по крайней мере, в десять раз большей, чем судно, торпеда не прошла и одного кабельтова, когда танкер стал вначале медленно, а затем все более быстро поворачивать носом от нее.
Торпеда прошла в пятнадцати метрах по корме танкера, а Ложкин уже выкрутил руль в обратную сторону и танкер приводился к прежнему курсу. Самолеты, исчезнувшие было на горизонте, повернули обратно. Левченко представил себя на месте летчиков и подумал, что его маневр доставил им досадную задержку. Должно быть они не хотели тратить на жалкий танкеришко сразу три торпеды, рассчитывая что после попадания одной он взлетит в воздух вместе со всем грузом. Разумеется, пилоты уверены, что танкер наполнен горючим, следовательно, попадания единственной бомбы достаточно, чтобы поднять его к небесам. Бомба брошена — но не угодила. Теперь истрачена торпеда. Взбешенные асы не пожалеют ничего, чтобы наказать лилипута, осмелившегося сопротивляться всепобеждающей, несокрушимой технике императорского воздушного флота.
— Молодец, Толя, — говорил в это время Левин. — Так и дальше, авось пронесет.
— Спасибо, Александр Иванович, — проговорил Левченко, не отрывая взгляда от приближавшихся самолетов.
— Бросили! — крикнул Горбачев.
Да, три самолета одновременно сбросили бомбы, и пронеслись на высоте около тысячи метров над судном. Бомбы приближались, было видно их спинки. «Скорее всего, недолет», — прикинул на глаз Левченко. А судно по его команде уже разворачивалось право на борт. Бомбы, все три грохнули рядом с судном. Осколки застучали в тонкий борт и палубу, прошивая их насквозь. Танкер подскочил как на ухабе и неминуемо бы развалился, имей он большую длину. Но коротенький корпус, сшитый по-старому обычаю частыми заклепками, только жалобно заскрипел от удара. Всех, кто стоял на мостике, взрывная волна опрокинула на палубу. Поднявшись на ноги, Левченко ощупал себя — все кажется на месте. Покряхтывая, поднимались остальные. Капитан заглянул в рулевую — Ложкин, чернявый, широкоплечий и молчаливый матрос, стоял за штурвалом, как ни в чем не бывало. Всю рулевую засыпало  осколками битого стекла, рядом с нактоузом валялся выбитый из гнезда путевой компас.
— Держишься, Саша? — крикнул рулевому Левченко.
Тот молча кивнул головой на компас:
— Ничего, Саша, будем живы подремонтируем!
— Товарищ капитан, снова летят! — раздался с мостика голос Пети Бурлацана.
Левченко внимательно следил за приближавшимися самолетами. Теперь самое главное вовремя отвернуть. Начнешь маневр раньше — японцы не сбросят бомбы. Чуть запоздаешь — и не увернешься. Он уже заметил, что бомбы отделяются от самолетов в тот момент, когда угол их приближения к судну около восьмидесяти градусов. И теперь, когда ему показалось, что вот-вот должны отделиться фугаски, он крикнул:
— Саша, лево на борт!
И, будто по его команде, от каждого самолета на судно понеслись черные капли. Но маленький танкер, послушный рулю, уже выписывал кривую. И снова бомбы ударили рядом, совсем рядом,  теперь моряки уже удержались на ногах, хотя это было трудно. Самолеты разворачивались на новый заход.
— Это им не «Принц Уэльский», — весело крикнул Левин.
— Петр Адамович, проведайте дружка, как он там, передал радиограмму? — крикнул штурману Левченко. Тот вернулся через несколько секунд.
— Передал, товарищ капитан!
— Спасибо. Хороший у тебя товарищ. — Полундра! — крикнул он заметив, что звено самолетов, снизившись почти до воды, несется прямо на танкер. Стало ясно, что японцы задумали что-то новое. Через мгновение треск пулеметов расшифровал их намерение. Летя один за другим на высоте мостика, японцы поливали судно свинцовым ливнем. Вскрикнул старпом Брызгин. На спине его рубашки расплывалось темное пятно. Схватился за бок Фомин.
— Товарищ капитан, посмотрите, что там у меня, — простонал старпом.
Капитан поднял ему рубашку — вся спина была в крови, однако крупной раны не оказалось. Старпома ранило осколками. Судовой механик Иван Харламович Краснокутский уже перевязывал раненного в бок Фомина. Потом он занялся старпомом.
А самолеты больше не появлялись. Капитан дал отбой тревоги, команда, оправившись от потрясения, приводила в порядок судно. Ровно в половине двенадцатого буфетчица Вера Михайлова подала в кают-кампании обед, а дневальная Мария Ивановна Заболотная принялась кормить матросов и мотористов, заступающих на вахту. Командиры собрались на короткое совещание в каюте капитана.
— По всей видимости они не оставят нас в покое, — сказал Левченко. — Неужели японцы начали воевать с нами? Евгений Иванович, ничего не слышно в эфире?
— Трубят о победах на Тихом океане, а про нас ни слова, — проговорил радист. На молодом лице его не было заметно и следов утомления, хотя парень всю ночь не уходил от приемника.
— Я думаю, все дело в том, что мы — танкер, — сказал Левин. — Если они блокировали американский гарнизон на Лусоне, то приближение танкера с горючим им не по вкусу.
— «Перекоп» они атаковали без всякого повода, — напомнил Фомин. — Фашисты есть фашисты, в какой бы части света они не находились.
— Остается одно: попытаться до темноты пройти как можно дольше на юг, — сказал Левченко. — Если атака повторится, приказываю отражать ее имеющимися огневыми средствами.
 

* * *

20 декабря 1941 г. 14 ч. 30 минут борт танкера «Майкоп».
Атака повторилась в 14 часов тридцать минут местного времени. Японские самолеты шли ромбом. «Наверное, им здорово попало за нас, — подумал Левченко, — потратить столько сил  и не справиться с малышкой!»
Поднятая по тревоге команда была на своих местах, когда двухмоторные бомбардировщики атаковали танкер с четырех сторон. Ложкин положил руль на борт и танкер пошел по кругу, но увернувшись от трех бомб, не сумел уйти от четвертой. Бомба угодила в питьевую цистерну, расположенную сзади ходового мостика, возле радиорубки, пробила палубу и взорвалась внутри танкера. Оглушенные взрывом попадали на мостике люди. Только Ложкин удержался, повиснув на штурвале. А самолеты уже шли на другой заход. Они пронеслись над судном, сбросив бомбы и обстреляли палубу из пулеметов. В ответ с танкера раздались нестройные залпы из винтовок, Петя Бурлацан строчил из ручного пулемета. Еще одна бомба угодила в судно — она попала в основание стеньги, пробила салинг и взорвалась под мостиком. Весь борт и палубу судна изрешетили осколками, лопнул штаг-карнак, поддерживающий фокмачту, разбило главный компас.
— Саша, держи на тот остров, — показал Левченко на видневшийся на горизонте голубой холм острова Сарангани. Он оглядел горизонт — самолеты не возвращались. «А мы все еще живы», — торжествующе подумал он. — Как там раненные? — спросил он Краснокутского.
— Ранения не тяжелые, только у Фомина серьезно.
— Пойду запрошу американцев о заходе, — сказал Левченко первому помощнику. Он открыл покореженную взрывом дверь радиорубки и шагнул через комингс. Женя Дианов не обернулся при его появлении, он склонился над столом, уронив голову в наушниках на пачку радиограмм.
— Евгений Иванович, — не очень уверенно окликнул Левченко, уловив в позе радиста нечто страшное. Предположение не обмануло его. Подойдя к Жене, он увидел, что широкий осколок прошел через шею, почти срезав голову. Капитан выбежал на мостик, хотел что-то крикнуть, но слова застряли у него в горле. Он замычал, как от сильной боли.
Левин подощел к нему, положил руку на плечо. Сказал негромко:
— Анатолий, на тебя смотрят. Анатолий!
Левченко выпрямился, пригладил влажной ладонью густые волосы. Шагнул в рулевую рубку. Александр Ложкин вопросительно глянул на него, доложил:
— Курс на остров, товарищ капитан.
— Так держать, Ложкин, — сказал Левченко. Затем подошел к третьему штурману. — Петр Адамович, приспустите флаг. Убит Евгений Иванович Дианов.
Маленький танкер, выдержавший две атаки бомбардировщиков императорского воздушного флота, шел курсом на пролив Сарангани. Словно смоченный кровью, трепетал на гафеле приспущенный красный флаг.
 

* * *

Декабрь 1941 г. Удары Красной Армии севернее и южнее Москвы, принудившие фашистские войска поспешно отходить без приказа высшего командования, вызвали беспокойство и растерянность германской ставки. Опубликованное в газетах вдохновляющее известие о первых итогах контрнаступления Советских войск, восторженно принял весь советский народ, радостно приветствовали честные люди во всем мире.1
Высадка генерала Хонма в Заливе Лингайен и быстрое отступление генерала Дж. Уэнрайта заставили Макартура сообщить Филиппинским лидеам, что американцы будут драться только за Батаан...2
 

* * *

20-21 декабря 1941 г. борт танкера «Майкоп».
Пролив Сарангани обманул ожидания моряков. Капитан Левченко надеялся, что берега острова высокие и можно укрыться вблизи их от самолетов, но оказалось, что никаких, сколько-нибудь надежных мест укрытия в проливе нет. Посоветовавшись с командирами, Левченко решил идти к острову Минданао. Стали на якорь в небольшой бухте. Был уже вечер. В сумерках спустили шлюпку и свезли на берег тело Жени Дианова. Молчаливые и враждебные вздымались окружившие бухту горы. Душная тропическая ночь укрыла небольшой холмик земли, навеки остался в чужой земле русский парень Женя Дианов. Постояв над могилой в молчании моряки вернулись к шлюпке. В темноте разобрали весла, вернулись на танкер.
 

* * *

Я не знаю, о чем думал в эту ночь капитан Левченко. Я не знаю об этом, потому что встретился с ним лишь через тридцать шесть лет после описываемых событий, когда и сам Анатолий Васильевич едва ли помнил в деталях свои переживания. Но в том, что он не спал в эту первую ночь после бомбежки, что перебирал в уме все прошедшие события последних дней и мучительно размышлял как поступить дальше — в этом нет никакого сомнения. У моряков есть хорошая поговорка: «Для штурмана все проливы широкие, а для капитана все узкие». В переводе на сухопутный язык это означает, что человеку, единолично отвечающему за судно и экипаж куда как труднее, ибо на плечах его лежит тяжкая ответственность. То что легко решить, наблюдая со стороны, или имея над собой «зонтик» в виде ответственного лица, не так-то просто отвечая за все самому.
Левченко спрашивал себя, правильно ли поступил, уйдя в рейс вопреки сопротивлению властей Сурабаи.
Гораздо легче было бы сообщить в пароходство: «Не имею разрешения на выход, остаюсь в порту». Он имел на это полное право. Кто обвинил бы его в том, что он проявил известную осторожность и нерешительность? Но что сказали бы в пароходстве? Всего год прошло, как его вызвал начальник отдела кадров и сказал: «Ну, Левченко, хватит тебе отираться в штурманах. Моряк ты бывалый, старательный, трезвый — самый что ни на есть готовый капитан». И вот «старательный» моряк отказывается идти в рейс, потому что на путях опасно. А груз, необходимый стране? Груз, за который уплачено полновесной валютой, что с ним? Ошиблись мы в тебе, брат Левченко, вот что скорее всего сказали бы ему спустя некоторое время. Опасно? А разве не опасно твоим товарищам, доставляющим грузы там, на Севере? Разве ты не знаешь, что немецкие пикирующие бомбардировщики, торпедоносцы и субмарины охотятся на всех морских путях Запада? Но моряки идут, потому что это война, а на войне не ищут безопасных мест. Нет, он правильно поступил, что вышел на Владивосток.
Но так ли все он делал, подвергшись атаке бомбардировщиков с красными кругами на крыльях? Не упустил ли возможность уклониться от попадания бомб, не допустить ранения шести членов экипажа и смерти прекрасного парня Жени Дианова? Как будто и здесь нет ничего, что он не сделал. В конце концов, он увернулся от бомб. Правда судно потеряло все навигационное оборудование, идти на нем дальше — практически невозможно, однако главное — люди целы. Он сохранил экипаж и это немало.
Хорошо. Пока, кажется, он действовал так, как положено моряку, советскому человеку. Уж если говорить высокими словами, он не уронил чести русского флага. Будь у него вооружение — кто знает, не пришлось ли бы фашистским стервятникам раскаяться в налете. Но что без толку говорить «еслибы» — надо думать, что делать в реальных условиях. Что будет завтра? А послезавтра? А через неделю? Выйти в море — налетят и добьют. Остаться в бухте — завтра-после завтра японцы высадят десант и захватят судно вместе с грузом и экипажем. Что же делать?
 

* * *
 
Утром он вышел на мостик свежевыбритый, бодрый, но покрасневшие глаза выдавали усталость. Александр Иванович Левин поднялся из каюты, на ходу утираясь носовым платком.
— Ну и духота? Прямо парилка да и только. Как спал Анатолий Васильевич?
— Спасибо. У меня есть разговор, Александр Иванович. Подождем остальных командиров, хорошо?
Солнце еще пряталось за высокими горами, бухта была в их тени. Маленькие, совсем не северные чайки носились над самой поверхностью воды, выискивая рыбу. На кручах густой шубой кудрявились темно-зеленые заросли. Тут и там к небу вырывались тонкие стволы кокосовых пальм. у Тягучие ароматы тропических лесов плыли над бухтой, проснувшийся лес верещал голосами птиц и животных. И вдруг в эту мирную симфонию звуков ворвался еле слышный прерывистый гул. Левин прислушался. Капитан понимающе кивнул ему и крикнул вахтенному:
— Боевая тревога!
Звено из трех бомбардировщиков вынырнуло из-за низкой вершины и пронеслось над заливом. Потом оно развернулось и пролетев в обратном направлении сбросило бомбы. Их было много, этих утренних капель железной росы, упавших на стоявшее на якоре безоружное судно. Когда оглушенный капитан поднял голову, он увидел над собой лицо Александра Левина.
— Слышишь?
Капитан помотал головой. Сквозь завесу глухоты проникли первые звуки. Ему показалось, где-то куют железо. Потом удары молота стали реже и он понял, что стучала кровь у него в ушах. Пересиливая тошноту, он поднялся. Спросил у вахтенного:
— Убитых нет?
— Нет, товарищ капитан, — ответил Ложкин. — Товарищ капитан, а ведь в следующий раз они все равно нас накроют.
— Точно, Саша, — сказал капитан и помотал головой. — Ну, а пока война-войной, а завтрак по расписанию, давай будем пить чай. Завтракать, Саша.
Самолеты больше не возвращались. До сегодняшнего дня капитан Левченко не может понять, почему японцы в то утро не добили судно. Скорее всего, враги сами не могли понять почему искореженный осколками, прошитый пулями танкер не взрывается или решили, что на нем нет груза. Или хотели заняться им чуть позже. Так или иначе, они не прилетели до полудня, а тем временем, подняв якорь, капитан Левченко перешел в другую бухту, на берегу которой виднелось несколько хижин. Стали на якорь и капитан с первым помощником съехал на берег. В деревушке почти не осталось жителей — в предвидении близких военных действий, их эвакуировали вглубь острова. С командирами судна встретился истекающий потом генерал Сантос, начальник неподалеку стоящего филиппинского гарнизона. Выслушав рассказ, он пожал круглыми плечами.
— Не удивляйтесь бомбежке, капитан. Япония объявила войну России.
— Мы не слышали об этом, — сказал Левин.
— Надеюсь, мне, как представителю дружественной страны, вы можете доверять?
Капитан и первый помощник переглянулись.
— Мистер Сантос, вы не будете возражать если мы высадимся на берег? У нас есть раненные...
— Раненных отправим в госпиталь, а вам обеспечим жизненные условия, — сказал генерал.
Вечером этого же дня экипаж «Майкопа» переправился на шлюпках на берег. В поселке Макар располагался небольшой военный госпиталь, куда генерал Сантос определил Фомина и Брызгина. Распрощавшись с моряками, капитан Левченко вернулся на берег. Экипаж сбился тесной группой на пляже. Неподалеку горел костер, парни варили уху и кипятили чай. Капитан попросил командиров подойти к нему.
— Товарищи, наше судно в бою с японскими самолетами поверяло значительный запас плавучести и кроме того лишилось навигационного оборудования, — сказал он. — Выйти в рейс мы практически не можем, потому что обеспечить без приборов безопасность плавания невозможно. Если мы останемся здесь, то существует опасность оккупации острова японскими войсками. Какие будут предложения товарищей по дальнейшему продолжению борьбы?
— На мой взгляд, надо сделать все, чтобы не отдать судно в руки врага, — сказал электромеханик Петр Попков.
— Правильно! — поддержали его несколько голосов.
Совещание шло долго. Наконец, командиры вынесли решение: ввиду невозможности продолжать плавание, надо принять меры, чтобы судно не попало в руки фашистов.
— Я знал, что решение будет таким, — сказал капитан Левченко. — Кроме того, товарищи, выходя из Владивостока, я получил инструктаж, в нем говорится, что в случае, если назрела опасность захвата судна врагом, надо сделать все, чтобы предотвратить это.
...Была безлунная тропическая ночь, когда бот под командой капитана Левченко подошел к борту стоящего на якоре танкера. Судно отвели на середину бухты. Капитан проверил по карте глубину — 400 метров.
— Петр Васильевич, делай свое дело, — проронил он глухо стоявшему рядом донкерману Владыкину.
— Есть! — двадцатипятилетний моряк, мускулистый и ловкий, канул в темноту машинного отделения.
Через несколько минут на месте стоявшего танкера забурлил водоворот. Сидевшие в шлюпке склонили головы.
 

* * *

9 апреля 1942 года защитники полуострова Батаан на острове Лусон капитулировали перед японской армией. Пленных американцев и их союзников японцы прогнали маршем на расстояние 60 миль до г. Сан-Фернандо. В пути обессиленные и раненные не получали никакой пищи и воды. Тех,  кто спотыкался и падал приканчивали штыками. Во время пути было таким образом убито около 10 тысяч американцев и филиппинцев. Позже этот перегон был назван «Маршем смерти»...1

* * *

Апрель 1942 г. Остров Минданао.
Шел пятый месяц пребывания экипажа танкера «Майкоп» на острове Минданао. С берега моря администрация американо-филиппинских войск перебросила экипаж в городок Кагаян на северной оконечности острова. Потом переселились в деревушку Малай-Балай, состоящую из двух десятков европейских домов и нескольких десятков хижин, крытых пальмовыми листьями. Команду поселили в бывшей школе миссионера Де-Фриза. Деревню окружали джунгли, недалеко протекала мутная речушка, полная живности, от чего вода была непригодной для питья и местные жители пользовались дождевой водой. Как ни странно, в джунглях одним из самых трудных дел было добывание дров: сушняка в тропиках почти не бывает, деревья или цветут во всю мощь природных сил, или гниют.
Влажный жаркий воздух изнуряюще действовал на моряков. Скоро у многих кожа покрылась волдырями и язвочками. Достаточно царапины, чтобы на месте ее тут же образовалась рана. Медик Краснокутский тщетно пробовал взятые с собой с судна мази и порошки — люди хирели на глазах.
— Товарищи, нас спасет только дисциплина, идеальная чистота и уверенность в завтрашнем дне, — сказал на общем собрании экипажа первый помощник.
— Причем тут «вера», когда мы в ловушке? — возразила второй помощник капитана Елизавета Кузнецова, высокая женщина лет тридцати с длинным лицом и тонкими губами.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил капитан,  глядя на злое лицо штурмана.
— Да только то, что не надо было нам во-первых уходить из Сурабаи, а во вторых...
— Во-вторых, товарищ второй штурман, я попрошу вас помолчать, — сказал капитан. — Если у вас есть вопросы для обсуждения, перенесем их на командирский совет.
— А почему мы должны скрывать их от команды? — она осеклась, встретившись с взглядом первого помощника.
Тот покачал головой:
— Не ожидал я от вас, товарищ Кузнецова.
Капитан Левченко, впрочем, был не очень удивлен вспышкой Елизаветы Кузнецовой. Давно уж он замечал, что там, где около нее собирается кучка, обязательно идет так называемая «ревизия» его распоряжений. На командирских совещаниях она молчала, зато потом настраивала моряков на свой лад. Причем совершенно невозможно было предусмотреть, в каком именно моменте будет она не согласна с остальными в следующий раз. Все свои разговоры она объясняла «правом на свободу слова». Капитан припоминал, где была Кузнецова во время бомбежки и никак не мог вспомнить, видел ли ее фигуру. Спрашивал у других — и они пожимали плечами. Зато когда опасность миновала — ее скрипучий голос слышался в самые неподходящие моменты.
Будь это в обычной обстановке, на судне, во время рейса, такая «критикесса» в конце концов не нанесла бы большого вреда, но здесь, когда важно настроение команды, ее «свободная критика» подрывала состояние всего коллектива. Тогда никто, конечно, не знал, что застарелая холостячка «правдоискательница» вскоре дезертирует с судна за  границей. Сейчас же надо было каждый раз каким-то способом нейтрализовать «подначки» своего помощника в юбке, избегая в то же время скандала.
Для укрепления дисциплины экипаж жил по судовому расписанию. Регулярно сменялись вахты, велся судовой журнал. По требованию медика морякам предписали каждый день мыться с мылом в речке. Продукты закупали у местных торговцев на деньги, которые выдавала местная администрация. На каждого члена экипажа полагалось на день 87 центов: не жирно, но и не голодно.
Вечерами советские моряки, собравшись около дома, пели русские песни. Жители деревушки собиралась поодаль послушать, ребятишки посмелее подтягивали, быстро схватывая русские мелодии.
Через американцев попытались связаться с родиной, дали радиограмму на имя посла СССР в США Литвинова. Через некоторое время пришел ответ, что о судьбе советского танкера известно, будут приняты меры к возвращению на родину экипажа. В радиограмме Литвинова говорилось также, что в связи с военными действиями на тихом океане трудно осуществить репатриацию моряков немедленно.
 

* * *
 
А японцы между тем уже овладели островом Лусон. В конце апреля лейтенант Холмс, прикрепленный американцами к русским морякам вбежал в школу растерянный:
— Джапанз!1 — кликнул он. — И, отдышавшись, сказал капитану, что японцы высадились на Минданао, со дня на день будут здесь. — По приказу императора, первые двое суток японские солдаты могут делать на захваченной территория все, что захотят, поэтому советую вам эвакуироваться в горы... А я вынужден буду вас оставить. Лейтенант переправил команду на автомашине в горы, после чего распрощался.
«Майкопцы» оказались в маленькой безымянной деревушке в горах. Через несколько дней капитан Левченко с Левиным и еще с тремя моряками решил выйти на дорогу, чтобы разведать обстановку. Не прошли и километра, как увидели стоявшего у шлагбаума японского солдата. Он вскинул винтовку, увидев европейцев.
— Мы русские! Рашэн! Росскэ! — крикнул капитан на трех языках, показывая, что в руках у него нет оружия. Солдат крикнул кому-то, вскоре к нему подошел человек в офицерской форме и крикнул по-русски:
— Белые или красные?
— Красные! — сказал Левченко.
Через четверть часа русских моряков привели к офицеру. Тот лежал на раскладной кровати, солдат брил ему бороду.
— Руси? — покосил он черным глазом. — Хоросо. Виведите всехь сюдя.
Несколько дней моряки жили в городе Иллинганс, потом на транспорте их перебросили в Манилу. Поселили в бывшем публичном доме. Вечерами пьяные вояки кривлялись перед окнами, выкрикивали оскорбления.
— Ну, придет же время, когда им рога посшибают? — говорил в таких случаях взбешенный Левченко первому помощнику.
— А вы не обращайте внимания, — усмехался тот. — Им того и надо, чтобы позлить. Ничего, не все коту масленица.
Прошло еще две недели. На военном транспорте майкопцев повезли в Шанхай. Как всегда, перед посадкой и высадкой переписывали и проверяли вещи. Чиновник в Шанхае, открыв чемодан капитана, остолбенел: перед ним лежал  красный флаг! Капитан свернул его так, чтобы были видны серп и молот. Чиновник потянул флаг к себе. Капитан перехватил его руку:
— Нельзя!
— Фраг нерьзя! — сказал чиновник.
— Флаг нельзя! — побледнев, сказал капитан и так сжал тонкое запястье японца, что тот разжал пальцы. — Вот так-то лучше. — Левченко аккуратно свернул флаг, стоя спиной к японцу. Если бы сейчас тот выстрелил, капитан бы не удивился. Но пока он жив — никто не тронет флаг.

* * *

В шанхайской гостинице их держали пять дней. Допрашивали. Главное, чего добивались от каждого члена экипажа — признать, что танкер атакован не японцами, а американцами. Ни один из моряков не сделал «признания». В конце концов, капитан показал японцам кусочек стабилизатора бомбы, угодившей в салинг теплохода. Бомба пролетела и взорвалась на палубе, а стабилизатор остался торчать в салинге. По приказу Левченко была вырезана пластинка с японскими иероглифами и номером «96». Увидев пластинку, следователь наклонил коротко остриженную голову:
— Хоросо.
Больше не допрашивали.
 

* * *
 
30 июня моряков выстроили в коридоре гостиницы. Пришли три представителя русского консульства.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал один из них.
Моряки молчали, поглядывая на своего капитана. Провокация могла быть и здесь. И тут капитан узнал одного из троих — работника торгпредства Константинова, с ним не раз уже встречался Левченко.
— Товарищ Константинов, здравствуйте! — воскликнул он, еле сдерживая волнение.
Моряки бросились к советским представителям. Пожимали руки, целовались.
— Ничего, ничего, товарищи, теперь все кончилось, — успокаивали посланцы Родины.
Но еще два месяца тянули японцы с визами, прежде чем погрузили моряков на пароход и привезли в порт Дальний. Оттуда на поезде через Харбин — к советской границе. И вот она — родная сторона, станция «Отпор», родная русская речь. Хотелось обнимать парней в зеленых фуражках, вошедших в вагон для проверки документов. И сразу обратили внимание, как суровы лица у мальчишек, как исхудали они. Да и люди на станции выглядели неулыбчивыми, не сытыми. Народ вел изнурительную войну с фашизмом. И те, кто вернулся на Родину, знали, приехали они не на праздник. И впереди их ждут не менее суровые испытания, чем те, которые они уже прошли. Но зато теперь они были не одиноки — они были вместе со своим героическим народом!
 

* * *
12-18 января 1943 года. Войска Ленинградского и Волхского фронтов при содействии Балтийского флота прорвали блокаду Ленинграда.
3 марта. Войска Калининского и Западного фронтов освободили Ржев.
12 марта. Войска Калининского и западного фронтов освободили Вязьму.1
16 февраля 1943 года. Недалеко от острова Сикоку торпедирован советский пароход «Кола». В живых осталось четверо.
17 февраля 1943 года в районе южных островов Японии торпедирован пароход «Ильмень». Погибло семеро...2

* * *

Испытания выпали и на долю тех «майкопцев», кто остался во Владивостоке, продолжая плавать, и на тех, кто ушел на фронт. А на фронт решением суда были отправлены капитан Левченко и помполит Левин. За что? Да за то самое, что согласно инструкции затопили танкер. Им, судьям, было лучше видно здесь, на берегу, как следовало поступить команде «Майкопа». Что же — война есть война...
Капитан Левченко и первый помощник Левин ехали на Ленинградский фронт в одном эшелоне. Они вместе проходили обучение, вместе попали в часть и в марте 1943 года, после прорыва блокады Ленинграда воевали в одном батальоне. В одном из боев тяжелый снаряд разорвался в десятке метров от Левченко. Очнулся он в госпитале. Там ему сказали, что тем же снарядом убит его лучший друг Александр Иванович Левин. В том бою почти весь батальон погиб, среди оставшихся в живых оказался и капитан Анатолий Левченко.
Той весной Верховный Главнокомандующий издал приказ о возвращение на суда специалистов с фронта. Первым же эшелоном из госпиталя отправился домой капитан Левченко. Во Владивостоке он пришел в отдел кадров и попросился послать его в рейс. Он плавал всю войну и после нее, командовал несколькими судами и немало еще пережил на своем веку, немало пользы принес Родной стране.
 



 

ДОЧЬ АТАМАНА

«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них краше»
Ап. Павел, 1-е коринфянам, 14-1
 
 

Был светлый день 18 апреля 1946 года от Рождества Христова, к гладкие волны Цусимского пролива сияли, многократно отражая солнечные лучи, и желтые блики весело плясали на шершавых, железно-бесчувственных бортах парохода, небыстро скользящего в теплой стихии с юга на север. Мир и покои властвовали во Вселенной, белые чайки неспешно взмахивали крыльями и негромко перекликались, любуясь сверху извечной красотой отданного им мира.
Лиза Семенова стояла, опершись о нагретый фальш-борт и задумчиво глядела то на легкие перистые облачка, неподвижно застывшие в тишине неба, то на уходящую из-под кормы курчавую пенную струю, то на встающие справа, в дымке горизонта, сиреневые холмы японского берега.
Небольшая чайка с черными кончиками крыльев, пролетая низко у бота, вскрикнула призывно, и, подняв глаза, Лиза встретила ответный взгляд чистых желтых глаз вольной птицы. Махнула рукой: «Лети, миленькая!»

Вскрикнув, чайка упала наискосок к самой воде и снова взмыла, не доступная злу и угрозам людей.
— Привет, красотулечка-казачка. Чуть подвинься, — весело окликнул Лизу матрос, парень лет двадцати, спустившийся на палубу со спардека с мотком тонкого линя в руке.
Лиза всего на секунду встретилась с легким взглядом серых глаз, смутилась и шагнула в сторону. Тут же ее охладил гнусаво-повелительный голос такого же молодого, как матрос, но ненавистного ей от бровей до носков начищенных кирзовых сапог охранника с автоматом.

— Мадам, вас отправить в трюм?
— Нет, нет, если можно, — испугалась Лиза.
— Лады. Стой, позволяю, только без топотни и танцулек.
Охранник выплюнул за борт осмолок сигареты и принялся за свою работу ходить от борта к комингсу трюма и обратно.

Матрос — такой расторопный парнишка уже успел вытащить из мерительной трубки в палубе линь со штоком на конце, завернул бронзовою пробку и записал что-то на листочке бумаги. Он подмигнул Лизе и зашагал к носу парохода, на пути бросив охраннику:
— А вот плевать за борт не положено, здесь тебе не зона, любимый ты наш.

Охранник крикнул вслед:
— Все мы такие герои, ах, ах, не пришлось бы свидеться!
«Зачем он, дурачок, лезет на рожон», — печально подумала Лиза, потянувшись вслед парнишке. В свои неполных шестнадцать лет она была крепкая, развитая, и мечты о таком вот самом, не лучше и не хуже, не раз уже посещали ее в самое неподходящее время... А трудно было подобрать более неподходящее время, чем этот апрельский день. «Господи, что же ТАМ будет», — вдруг остро подумала она заболевшим сердцем.

На крыле мостика, недавно покрашенного, блестящего под солнечными лучами стоял начальник конвоя — худой, черный, с мешками под глазами. Фамилия его была то ли Плиняцкий, то ли, тьфу... — Лиза не могла запомнить. А рядом с ним переминался с ноги на ногу пожилой капитан парохода, симпатичный мужчина лет под пятьдесят, в красивой морской фуражке.
Лиза с самого детства знала о моряках только хорошее. Невельской, Крузенштерн, адмирал Ушаков, адмирал Колчак... Отец рассказывал, как спасли моряки остатки белой гвардии, откатившейся от Владивостока под неодолимой силой наступавшей из глубин Сибири Красной армии. В тот страшный год ни Лизы, ни двух сестренок ее и брата еще не было на свете — родились они в чужой далекой стороне. Только по маминым рассказам знали, что есть великая страна, родина мамы, папы, бабушек и дедушек. В этом краю чистые, как слеза, не отравленные реки и прозрачное, до дна, родное папино озеро Байкал, густая тайга, полная золота и драгоценностей земля и добрый, сильный, христолюбивый народ, который однажды разделился по дьявольскому наущению на красных и белых, уничтожил в братоубийственной войне на утеху иностранным бесам лучших своих сыновей и дочерей, уменьшился в числе, исподличался и перестал верить в Бога. А те, кто поднял его на бой, засели в святом московском Кремле, взорвали по России православные храмы и пошли гулять-пировать о сатанинской раже. И теперь только Бог знает, вернет ли он России прежнюю силу и красоту...

«Но откуда этот сероглазый узнал, что я казачка?» — думала Лиза, глядя печально на гордых, свободных птиц, летящих над пароходом, на землю вдали и на живой, поворачивающийся по кругу, пепельно-серый горизонт.

Из табучины носового трюма показался невысокий желтолицый человек. Охранник кивнул ему на деревянный туалет, устроенный на фальшборте для подконвойных.
Конвоир повернулся к Лизе:

— Гляди, какой он покорный, а сам — контрразведчик. Знаешь, что они над пленными вытворяли?

Лиза отвернулась. И тут же сзади, заставив ее вздрогнуть, заорал охранник:

— Стой,  косоглазый!

Простучала оглушительная в благостной тишине утра автоматная очередь в воздух. Лиза успела увидеть, как японец кошкой переметнулся через борт, нырнул и снова показалась в струе за кормой его голова — черно-желтая в белом кружеве пены. С мостика крикнул офицер конвоя:

— Нечипоренко, отставить стрельбу! Незачем патроны жечь, еще пригодятся.
— Не понял, товарищ старший лейтенант, — гнусаво откликнулся Нечипоренко.
— А понимать нечего.

Офицер спросил у капитана:

— Сколько здесь до берега?
— Двенадцать-пятнадцать миль, не переживайте не доплывет.

Капитан, не глядя на начальника конвоя, шагнул в рубку:

— Третий, этот эпизод запишите в графу «Особые случаи». Я — в каюту.

Конвойный солдат показал Лизе великолепные клыки.
— Можешь полюбоваться, мадам. Уже затонул падлюка! Да, по совести сказать, хоть я и бил в воздух, а его мог и задеть нечаянно. Чтоб не маялся, сердешний.
 

* * *

Во Владивостоке пароход «Аргунь» с пленниками поставили на причал напротив центрального входа в порт, за ними тянулась мощеная улица и красивые, старинные дома. Высокие сопки, звенящие трамваи, толпа на улицах, кругом красные транспоранты и флаги. Лиза знала что здесь скоро праздник под названием Первомай.

Моряки только что закончили швартовку, собрались на правом борту спардека, наблюдая, как выгружают доставленных из Дайрена важных пассажиров — семью атамана Семенова и нескольких пленных японцев. Первый из трюма поднялся высокой, сутулый, седой человек лет пятидесяти, на деревяшке от колена правой ноги, в песочного цвета генеральской шинели без погон и фуражки, с поднятой по казачьему обычаю тульей, брат атамана Семенова. Самого Семенова, арестованного русским десантом на его даче под Дайреном, советские разведчики отправили в Россию на самолете, а брата и девушек посадили на пароход.

Лизу и ее семнадцатилетнюю сестренку Катю вывели следом за дядей. Они остановились на минуту, потрясенные видом города, а дядя ковылял, стуча протезом и не поднимая глаз на город, хотя когда-то считал его чуть ли не родным. По парадному трапу, качающемуся на цепях-подвесках, арестованные спустились на бетонный причал. Что-то словно толкнуло Лизу, заставило оглянуться — она увидела ЕГО. Он поднял руку. «Неужели заметил, как я в тот раз на него смотрела?» Она ответила прощальным взмахом, прошептала: «Господи, уходим без возврата, спаси к помилуй нас!»

— А ну, не сигналить, казачки хреновы! — крикнул конвойный.

Два длинных, сверкающих черным лаком «ЗИМа» ждали Семеновых у трапа. Дядю отделили от племянниц. Он, битый-перебитый жизнью, давно понял: навсегда. Здесь не прощают. Как, впрочем не прощал ИХ  и он... Оглянулся, сдерживая пронизанный ненавистью стон:

— Деточки, милые, родные простите папу и меня, поминайте, если будите живы.

Подтолкнутый прикладом автомата, стукнувшись протезом о порог машины, нырнул в салон. Так девушки и встретились с родиной, о которой столько мечтали и шептались, строя свои детские планы.
 

* * *

Отца судили в Хабаровске и повесили. Брата расстреляли раньше его. Сестер отправили в ГУЛАГ, определили по «четвертаку», то есть по двадцать пять лет заключения. Чтобы знали, как выбирать родителей. Надолго ушли сестры за колючку. В самой глубине Сибири увидели Лиза и Катя и быстрые чистые реки, и дремучие леса. Старшая сестра их, Елена Григорьевна, тоже отбывала свой «четвертак» в ГУЛАГе. Она бросилась на лагерную проволоку и с вышки получила пулю в живот. Но выжила, а выжив попала в психлечебницу, не выдержала душа, измаялась и ушла под защиту безумия.

И Лиза едва ли бы выдержала, но после восьми лет заключения, когда уже не осталось ни надежд на свободу, ни желания жить, разнеслась над лагерями разящая, как молния, и освежающая, как гроза, весть: «УМЕР!»

— Ур-ра! Свобода! — кричали в зонах политзеки, бросая вверех шапки и телогрейки.

Не сразу, однако, и нелегко уходят оттуда, куда попадают так невыносимо легко. Уже многих отпустила зона, а Лиза все еще была там, в Тайшете. Уже и расконвоированная, уже и позволили учавствовать в КВЧ — культурно-воспитательной части (ай, да агитатор!). Пела на лагерных сценах старинные русские романсы и казачьи песни, которым научилась у отца. Как и выдержке, умению не дрожать от страха при смертельной опасности, не выть от холода-голода. Казачья дочка, что да, то да.

В одном из лагерей (а было их натыкано по Руси гуще леса), выступая, увидела, как смотрят из зала, вперились в самую душу пронзительные серые глаза. Неужели он, морячок ее юности? Не успела подойти, спросить — увезли артистов. Пора было к раздаткам — ужинать.
Через месяц напросилась у Миши Нуйкина, главного режиссера: «Пошли еще раз туда». И вот она снова поет казачью песню, а потом: «Ой, вы ночи, матросские ночи»... И ОН в первом ряду! Нет, увы, не тот. Не он. И глаза не совсем серые, но глянул — душу берет, и уже Лизе не двадцать три, а шестнадцать, и снова тот апрельский день на пароходе... «Господи, помилуй меня, грешную...»
Слава тебе, господи, не из робких мальчик, подошел в перерыве, пригладил короткую прическу (всего-то два месяца после стрижки «под ноль»).

— Можно сказать огромное спасибо? Меня зовут Коля.

Уже Лизе уезжать пора, а они стоят, укрывшись за каким-то стендом, прилипли друг к другу душами и сердцем, ну нет сил оторваться. Заглянул Миша Нуйкин, усмехнулся, махнул рукой.

— Еще пятнадцать минут даю!

И на том спасибо. Рассказал Коля, что, точно, плавал, рыбак, на море с шестнадцати лет, после вместе с другом поехали учиться на штурманов, друг не осилил экзамена но математике, зато стал художником, а Коля — закончил, был штурманом, плавал, потом — армия, потом... Вот это дело.

— Да за что же, дорогой ты мой?

Махнул рукой, рассмеялся:

— За того, кто недавно ткнулся. Стою как-то в наряде, размечтался. И про деда репрессированного, про батю, парни еще про своих порассказывали, вернулся я, а в караулке висит портрет — я по нему и шандарахнул всю обойму.

— Разве можно так, дурачок? Им же, чем больше осудят, тем легче коммунизм строить — деньги-то не платить, довольно и пайки.

— А кто сказал, что можно? Дали вышку — после заменили на четвертную, теперь собираются реабилитировать. Смех да и только.

— Да уж, смех так смех.

И Лиза рассказала про своего папу-атамана, про то, как шли Цусимой... Кое о чем смолчала, да и о чем говорить — шестнадцать лет — дурочка. И тут же, поцеловавшись, всего-то раз за время знакомства, дали друг другу клятву: кто первый выйдет — другого ждать...

* * *

Коля вышел реабилитированным раньше, Лизу дождался. И поженились. И родили детей. И один из них талантливый музыкант — женился на иностранке, австралийке. Прислал приглашение: приезжайте мама-папа, здесь народ живет без коммунистов, и, представьте себе, очень даже неплохо. Поехали к сыну. И остались потомки атамана в далекой Австралии.
 

Эпилог

Автор этого рассказа был матросом на том самом пароходе и видел в апреле 1946 года своих пассажиров — дочерей атамана и их дядю. И японца, предпочевшего смерть в родной Цусиме русскому плену. Прошло ровно шестнадцать лет, и вот автор  встретил художника Евгения Димуру, тоже имевшего отношение к этой истории. Ибо он плавал с Колей Явцевым, штурманом, женившемся на дочери атамана. А потом — потом поехал с выставкой своих морских картин в Австралию и встретился там с героями этой не совсем обычной истории. Живут-поживают в Австралии, много повидавшие на своем веку, русские люди. Скучают по родине, но приехать больше не рискуют. «Перетерпим», — пишет Коля Явцев, муж атаманской дочери Елизаветы Григорьевны. А она — тоскует. Такова уж, видно, казачья душа, любят казаки Россию, зачтем им это.



 
 

Пермит - такое вежливое слово

 Быль
 

Командир американской подводной лодки «Пермит», капитан первого ранга Чэппл, высоченный, рыжий, коротко стриженный мужчина с могучими, заросшими кудрявой рыжей шерстью, предплечьями оторвался от окуляров перископа и с раздраженной усмешкой кивнул стоявшему рядом с напряженным смуглым лицом старшему помощнику.

— Все та же посудина с сетями, Дэвид. Хочешь взглянуть?

Старпом шагнул к перископу, приподнялся на носках, чтобы взглянуть в окуляры. На мерно колышащейся сероголубой поверхности моря в двух-трех кабельтовых от перископа «Пермита» покачивался неряшливый, ободранный рыбацкий сейнер с развешанными на стрелах сетями. Из тонкой короткой трубы за рубкой в серое нависшее небо летели дымки выхлопов дизеля, перед форштевнем змеился едва заметный бурунчик какой бывает при малом ходу судна. Да, это тот самый сейнер, за которым они наблюдали в последние два дня. С усмешкой старпом повернулся к командиру:

— Да, сэр. И знаете, что мне пришло в голову?
— Валяйте, Дэвид.
— Искушение. А это такая вещь... «Я вынесу все, что угодно, — сказала молодая леди, — кроме искушения...»
— Я вас понял, Дэвид, — засмеялся Чэппл. — Я тоже не могу вынести искушения, а поэтому произнесу свою любимую фразу, заготовленную для подобных случаев. «Пермит ми ту кисс ю, диэ»1, — он протянул руку и нажал на одну из кнопок на командирском пульте. — К всплытию, старпом. Сейчас мы ее поцелуем!

* * *

Было 17 часов 5 минут 9 июля 1943 года в Японском море у северо-западного побережья острова Хоккайдо.

За восемь часов до того, как американская подводная лодка «Пермит»  начала всплытие, чтобы «поцеловать», как выразился ее командир неизвестную и неприятную для его американского взгляда посудину, а именно в девять утра девятого июля 1943 года, радистка этого сейнера, носившего на родине, то есть в России, порядковый номер 20, восемнадцатилетняя Люба Близнюк проснулась в своей радиорубке в том удивительно блаженном, восхитительном настроении и самочувствии, в каком только и бывают совершенно здоровые восемнадцатилетние девушки, не отягощенные никакими явными и тайными недугами, полная оптимизма и любви ко всему окружающему ее миру. У нее, конечно, существовали свои особенные обязанности, согласно Уставу и служебному расписанию и тому положению, которое она занимала на своем маленьком судне. Ей, к примеру, полагалось в определенное расписанием время выходить в эфир, чтобы связаться с такими же, как она специалистами там, на родине, и передать им определенные сведения, за тем принять от них распоряжения для дальнейшей работы. Кроме того, она с небольшим, в дюжину численностью, коллективом своего судна должна активно помогать особой, назначенной для рейса команде при постановке так называемых «станций», при которых команда эта под руководством военного человека, симпатичного лейтенанта Вани Романова замеряла глубины, определяла скорости течения, состояние воды и окружающей среды. Работа, как она знала, секретная и не вполне для нее, радистки, понятная, да, по-правде, говоря и не очень ее интересующая. Но она знала, что военное командование интересуется этими данными, для того и зафрактовало на рыбокомбинате «Попов»  этот сейнер, и наверное, это очень надо, а если надо, то они и делают. Сейчас война, пусть она и на Западе, но все может быть и здесь, на Востоке и ее дело — выполнять приказы, потому как во время войны она также считается мобилизованной для большой работы на Победу.

Находясь все еще в блаженном, восхитительном настроении здорового, молодого человека, Люба быстренько привела себя в порядок, мельком глянула в зеркальце на переборке, отметив «кажется, ничего себе» и вышла в рулевую рубку. Где, стоя у лобового стекла, о чем-то разговаривали капитан сейнера Николай Трошкин, двадцатичетырехлетний светловолосый крепыш с доброжелательным (как казалось Любе, особенно к ней) лицом и этот самый симпатяга старлей Романов, высокий, гладко выбритый, всегда аккуратный и причесанный — военная косточка, хорошо воспитали в ТОВВМУ! А за рулем ухмылялся такой же крепкий и молодой матрос Иван Куканов.
Пожелав всем доброго утра, Люба обратилась к капитану:

— Николай Степанович, срочных заданий нет?
— Как только будут, вам станет известно, а сейчас все по расписанию, в том числе и завтрак, к которому вы не явились.
— Ох, товарищ капитан, так навкалывалась на этой станции, так спала! — заулыбалась Люба. — Такие сны видела хорошие, будто в Абражеевку попала, а там папа и мама встречают.
— Значит, не скоро попадешь, прынцесса, — прокомментировал стоявший за рулем Иван Куканов.
Старлей погрозил ему пальцем:
— Не порти настроение ребенку! Что там передали в последних известиях с фронтов, Люба?
— Вчера же вы записывали — наступают фрицы, до Волги добрались.
— Как добрались, так и уберутся, — сказал Иван Куканов. — Подумаешь, культурная нация. Русские и не таких бивали.
— Да, тяжелые времена. Только во сне и увидишь доброе, — сказал капитан. — А я вот и сон сегодня видел — страх, кошмар. Будто перебираемся мы с Кукановым по бревну через пропасть и вдруг Иван сорвался...
— Николай Степаныч, поверьте, не вру — и я видел тоже, — сказал рулевой. — Бревно, внизу — бездна, и я сорвался, а вы остались.
— Кончайте бабкины сказки, — посерьезнел капитан. — Люба, там, внизу, боцман, попроси его подняться на мостик.
— И девчат моих разбуди, — попросил Романов.

Боцман «Двадцатки» Николай Николаевич Казаков — коренастый, как причальный кнехт, мужик лет под сорок, самый «старый» из команды сейнера, койлал на корме сейнера толстенный пеньковый конец. Матросов у боцмана было всего два, оба на вахте, так что всю палубную работу он делал сам, впрочем, управлялся легко, вот только не доходили руки покрасить обшарпанные борта сейнера, да и краски не мог достать. Это торговым коробкам добро — ходят в Америку за грузами, там и краски получают по американским нормам, а кто ему даст на рыбокомбинате. Но особо в дальние рейсы боцман не рвался, потому, как во-первых, уже всласть наплавался до войны, а во-вторых — подарила ему милая женушка аж четверых деток, вот о них то, о 14-летней Нинке, восьмилетнем Вовке, четырехгодовалом Витюнчике и шестимесячной малышке Верке, думал он сейчас, койлая тяжелый канат. Увидел Любу, приветливо улыбнулся:

— Здорово, дочка. Что новенького по радио?
— К обеду передам новости, а сейчас все то же — ожесточенные бои, приказ Сталина: «Ни шагу назад». Капитан на мостик приглашает, Николай Николаевич.
— Есть, — сказал боцман. — Да, верно, иначе дела не будет, далеко допустили фашистов. Теперь — ни шагу назад!

Девчонки, команда старлея Романова, убирались в кубрике. Единственная замужняя среди них — Настя Гоголь минуты не упускала, чтобы не вставить слово о своей далекой трехлетней дочурке. Остальные — гидрологи: Тоня Ромашова, Люба Ушакова и Галя Костенко — всем по семнадцать-восемнадцать, цыплятки цыплятками, щебетали, хохотали, баловались на ходу, как полагается молодым, и заодно обсуждали накопившиеся тайны, привязанности и новости рожденные на сейнере № 20.

День 9 июля 1943 года для команды сейнера ничем не отличался от множества других дней, прошедших сначала этого рейса. Штурмана прокладывали курс — судно сейчас находилось на траверзе острова Ребун, у северо-западной оконечности острова Хоккайдо. Задачу свою команда старлея выполняла, то есть промеряла глубины подходов и фарватеров пролива Лаперуза, выясняла всякие мелочи, которые, может быть, понадобятся советскому военно-морскому флоту в дальнейшем, если возникнет опасность войны и империей Хирохито. А опасность такая, несмотря на все договоры, существовала и миссия сейнера — одного  из многих разведывательных единиц, приписанных к Тихоокеанскому флоту, была вполне определена и необходима, хотя, быть может, далеко не каждый из команды знал о ее истинном значении. А пока штурмана делали свое дело, механики обеспечивали ход, радистка — связь, боцман — порядок, каждый был на месте и при деле.

* * *

Шумно сбрасывая с себя тонны соленой воды, гигантская стальная сигара вынырнула на поверхность моря. Открылся люк в рубке, на площадку перед орудием и спаренными пулеметами выскочило несколько матросов, принялись готовить оружие. Рыжеволосый командир Чэппл и старший офицер наблюдали за сейнером из люка.

— Никакого движения на палубе, — с досадой сказал Чэппл. — Царство спящей королевы. Ну что, позволим себе разбудить?
— Есть, сэр, — сказал старпом. И махнул комендорам. — По судну — огонь!

* * *

Из двенадцати человек на судне не спали только вахтенные — в машине второй механик Калиниченко, на палубе — старпом Козич, да на корме пилили дрова для камбуза боцман Казаков и повар Федор Матвиенко. Козич стоял в рулевой рубке, там же сгорбился над штурвалом Ваня Куканов. Они увидели всплывшую невдалеке подводную лодку без опознавательных знаков и выскочившего первым из ее недр  низкорослого матроса, засуетившегося у орудия.
Куканов крутнул ручку телефонного аппарата, доложил в трубку:

— Николай Степаныч, кажется, японец всплыл, который за нами следил эти два дня.
— Сейчас поднимусь, — сказал встревоженный голос капитана в трубке.

* * *

На сейнере спали, вернее отдыхали после тяжелой физическойнагрузки те, кто работали при постановке станции, в том числе и Люба Близнюк. Она спала как всегда спокойно, потому что знала, что ровно без пятнадцати восемнадцать, когда надо будет готовиться к сеансу связи, невидимый счетчик в ее организме сработает, и она проснется для дела, как бы ни устала перед этим.

Но проснулась она раньше и не от счетчика — от удара артиллерийского снаряда. Снаряд пробил обшивку радиорубки над ее головой, разметал радиостанцию и, пробив другую переборку, влетел в рулевую...

Люба вскочила еще ничего не понимая, но уже всем существом почувствовала, что случилось нечто кошмарное. Она не вошла — впрыгнула в рулевую рубку — и замерла от того, что увидела. Снаряд попал в верхнюю половину туловища рулевого Ивана Куканова. У штурвала лежала нижняя часть, а пред нактоузом — то, что осталось от только что жившего, думавшего, разговарившего и мечтавшего о своей Сибири, о родном Канском крае, матроса Ивана Куканова. Мгновенны мысли человека — и будто услышала Люба смех Ивана и то, как он говорил ей: «Нет, море — не по мне — укачивает, кончится война — уеду в Канск...»

Переступая через кровь, Люба бросилась из рубки. Навстречу ей бежал капитан.

— Не выходить из помещений! — крикнул он.
— Боцмана убило! — услышала Люба женский крик и  поспешила туда. Снова увидела то, от чего содрогнулась. Николай Николаевич Казаков с оторванной ногой и пробитой пулеметной очередью грудью пытался встать, но не мог. Федя Матвиенко, который только что пилил дрова возле кормы, уже видевший такое на фронте, и приехал на Попов после госпиталя, устроился здесь на этот самый двадцатый сейнер, чтобы отдохнуть от грохота, дыма, смертей — и вот угодил в самое пекло, он теперь тотчас начал деловито оказывать первую помощь раненому. Старпом Козин принес бинты, девчонки — все давно уже прошедшие курсы медсестер, как могли, перевязывали батю Казакова, «Чапая», как они прозвали его за привычку в холодное время носить чапаевскую папаху, — перевязывали, плакали.

* * *

А лодка с вежливым названием «Пермит» продолжала огонь...
— Сэр, там кто-то машет белым флагом, — сказал один из матросов командиру лодки.
— Не понравилось, — сказал Чэппл. — Прекратить огонь.
 

* * *

Простыней махали американцу старший механик Василий Зибницкий и химик Тася Гоголь. Но огонь прекратился  лишь после того, как снаряды пробили борта ниже ватерлинии и подожгли топливный бак. В наступившей зловещей тишине факел «двадцатки» быстро погружался в теплые воды Японского моря...

* * *

Недаром замечено, что истинная цена человеку познается в двух случаях: когда надо делить деньги, или когда наступает смертельная опасность. В случае с «Двадцаткой» все были как один... Впрочем, рассказывая о прошлом, Любовь Васильевна Волкова (а такую фамилию теперь носит Люба Близнюк) рассказала, что все были, как один, как полагается людям, воспитанным советской властью, комсомолом, социализмом... кроме одного...

— Интересно, кого? — спросил я.
— Не называйте его фамилии, пусть живет. А в общем то он и до несчастья не походил на других.
Парни — а ведь все были молодые, кроме боцмана, — относились к нам по-братски, а он похабничал, матерился на каждом шагу, что только не говорил...

— А капитан — что ж?
— Не садить же его в канатный ящик! Ну, договорились — сматерится — рубль. До десятки в день «зарабатывал», а свое продолжал, ну, бог с ним. Как-то я понимала, что он и в беде будет такой, как говорят, в разведку с таким не пойдешь. Ладно. Спасательные круги, пояса пробковые были, но шлюпку разбило снарядом. Николая Николаевича уложили так, чтобы не утонул, надели несколько спасательных поясов, круг. Короче, поясов не хватило. Одного. Как увидел это наш матершинник — хвать у меня из рук пояс — и за борт. Ладно, я плаваю хорошо, с детства наученная. Отец у меня был инвалид еще той войны, Георгиевский кавалер, но мужик боевой, всех нас, детей, с четырех лет научил плавать. Я говорю — плыви, я сама доплыву. Поплыли мы к лодке — она качается, матросы нам машут. Подплыли, сбросили нам концы, помогли достать боцмана, он уж и не стонал.
Но и тут, когда я схватилась за конец, этот «К» выхватил его у меня, да еще и сматерился рубля на три... Он и потом, на лодке, когда нам выдали американцы что переодеться, забрал у меня маленький костюм — сам-то невелик — не досталось мне американской морской робы. Хорошо, там один дал мне макинтош и все белье, хранила я его долго...

* * *

Всем видом своим показывая вежливое извинение за ошибку, капитан первого ранга Чэппл велел команде разместить извлеченных из воды русских с так успешно потопленного им сейнера № 20. Разместили спасенных в носовом торпедном отсеке — все торпеды «Пермит» за время длительного своего боевого плавания израсходовал. Куда и насколько успешно — об этом он доложил своему командованию. Кстати, командованию было известно, что одна из лодок союзников утопила в Цусимском проливе и русский транспорт «Ильмень»... Но был ли там героем Чеппл или другой капитан мне, пишущему эти строки, не известно.

«Пермит» был по-американским меркам вполне оборудован, удобен для проживания и боевой работы команды, состоявшей из полсотни человек. Русское пополнение взяли на довольствие, переодели, уложили в освободившиеся места для выпущенных боевых сигар. Капитан Николай Степанович Трошкин распорядился всем девчонкам располагаться на верхних местах, а мужчинам — внизу. Этот распорядок не нарушался во все время плавания, продолжавшегося десять суток.
Когда прошли пролив Лаперуза, то на выходе едва не наткнулись на постоянно дежуривший там японский сторожевик. Тот сразу заметил след от перископа и ринулся в сторону лодки. Чэппл сделал маневр и залег на дно пролива. Сторожевик крутился над «Пермитом» несколько часов, затем ушел. Потом запустил моторы и «Пермит». А в госпитале подлодки в это время корабельный врач пытался спасти боцмана. Ему сделали несколько операций, переливаний крови, но слишком тяжелы оказались раны. В последние минуты жизни Николай Николаевич бормотал имена своих дорогих Нинульки, Вовки, Вити, Верки, потом затих с освобожденной улыбкой на посеревшем от потери крови лице.

В Охотском море лодка всплыла. Командир ее попросил Трошкина подняться на верх. Вся команда сейнера № 20 выстроилась от рубки к носу лодки, от рубки к корме протянулась цепочка американцев. Боцмана зашили в брезент, положили перед рубкой, сверху накрыли американским и русским флагами. Свой флаг Николай Трошкин успел обмотать на себя перед тем, как прыгнуть в воду.

Чэппл склонил рыжую голову, пробормотал слова извинения. Мало кто из русских понял, что он там сказал в свое оправдание. Потом заговорил Николай Трошкин.

— Друг наш, батя наш, боцман наш Николай Николаевич, — сказал он. — Мы не смогли защитить тебя, прости. Была бы здесь твоя Люба, детки твои, они бы сказали этим красавцам... Прости, — голос его сорвался.

По команде Чэппла трое парней из американцев дали три очереди из автоматов в пасмурное небо. Боцмана опустили в море, груз быстро потянул его ко дну. Теперь они были не так далеко друг от друга — Ваня Куканов, затонувший вместе с горящей «Двадцаткой», и Николай Казаков, батя, отец, любимый в команде «Чапай».

А далее состоялся обычный рейс. Командир лодки передал о потоплении судна кому полагается, и уже 12 июля 1943 года, то есть через три дня после трагедии, государственный секретарь США Хэлл сообщил временному поверенному в делах СССР в США Андрею Громыко, что подводная лодка «Пермит» потопила по ошибке советский сейнер, приняв его за японский. Хэлл выразил сожаление от имени  государственного департамента и военно-морского министерства США в связи со случившимся. То же сделал и Президент США Ф. Рузвельт, в личном послании к Председателю СОВМИНА И. Сталину.

А на подводной лодке между тем шла обычная военно-морская жизнь, американцы помаленьку-полегоньку знакомились с теми, кого они недавно хотели послать на корм рыбам. Даже в шахматы играли, причем капитан Трошкин неизменно обыгрывал здоровенного, но, как видно, не очень «вострого» Чэппла. Он спросил его, куда намерены американцы доставить его с командой.
— В Датч Харбор, на Алеутах, разумеется, куда же еще, — сказал Чэппл.
— Не пойдет, — так же энергично возразил Трошкин. — Давайте-ка везите нас домой, хватит нам гостить.

— Не могу, сэр, поступила команда...

Да, когда находишься в вынужденных «гостях» — выбирать не положено.
Так или иначе, в конце июля пришли в Датч Харбор, оттуда — в Акутан, где в те годы бункеровались советские суда, совершавшие «огненные рейсы» за товарами Ленд-Лиза в Америку. Там определили часть спасенных на пароход «Сергей Киров», однако, вскоре их оттуда сняли, потому что «Кирову» предстояло идти в северный конвой. Не раз потом вспомнят моряки сейнера, как сердились, что не удалось им остаться на «Кирове». «Сергей Киров» ушел в Мурманск, вошел в состав конвоя и был затоплен бомбардировщиками немцев...

Спасенных доставил во Владивосток пароход «Днепрострой», тот самый, кстати, который в феврале этого же года подобрал в Цусиме тонущих моряков «Ильменя» и доставил их в США.
 
 

* * *

— Уже 4 августа 1943 года мы оказались дома, — сказала мне Любовь Васильевна Волкова, рассказывая о своей эпопее в помещении писательской организации. Невеселым было наше появление в родном городе. Пришли родные боцмана —  нам приказали не говорить при каких обстоятельствах он погиб. Сколько ни плакала жена, дети, так никто им и не сказал. Куда исчез? Неизвестно, в свое время узнаете.

Все, кто был на сейнере, дали в соответствующих органах подписку, что будут молчать, как рыбы о том, где, при каких обстоятельствах произошла трагедия. Власти не хотели, чтобы врагу стало известно, что Россия основательно готовится к войне с партнером Гитлера императором Хирохито.

—А потом начались допросы команды, — рассказывает Любовь Васильевна. — И наган на столе, и угрозы, и вызовы ночью.
— Почему те погибли, а вы — нет?
— А почему девчонки жили с американцами?
— Потому что в одной лодке. Мы — в отсеке, они в отсеке.
— Но вы сожительствовали!

Потом «оказалось», что кроме замужней Таси Гоголь все остальные девчонки — девственницы, Тася так и закричала следователю, взбешенная его ухмылками:

— Да проверьте, проверьте, они даже не понимают, что значит «сожительствовать»!
В конце концов, разобрались. Все пошли по местам своей работы, а радистка Близнюк — на пароход, один из тех, что ходили в Америку. И плавала всю войну. И после нее. А теперь — на пенсии, но все это время потратила на то, чтобы добиться увековечения памяти погибших при потоплении «Пермитом» «Двадцатки». Где только не побывала! В конце концов добилась. Я разговариваю с ней, ветераном тех далеких лет — седая, из поколения тех девушек, которые не торопись стать моделями. Желаю ей здоровья, уверяю, что напишу как могу, чтобы помнили и ее и ее товарищей...
 

От автора
Кроме интервью с героиней этого рассказа, я пользовался документами архивов и очерков корреспондента «Владивосток» Евгения Шолоха. За возможные поправки и добавления заранее благодарю своих читателей.