IV. ПО СЛЕДАМ МОРСКИХ КАТАСТРОФ

(ПРОЗА ЛЬВА КНЯЗЕВА)
 
 

Л. Князев

Последняя капля

Быль
Морякам “Огненных”
рейсов посвящаю.
Автор.
 
В конце апреля 1944 года советский пароход “Зея”, взяв груз в американском порту Портленд, вышел в рейс на Владивосток. Как бывало во времена Одиссея и Васко да Гамы, как пребудет вовеки веков, пока человек не утратит страсть к путешествиям по собственной воле или необходимости, возвращение домой всегда праздник. Еще вчера, кажется, отчаянно стремившийся поскорей оторваться от домашнего порога, он теперь весь полон ожиданием встречи, жаждет увидеть родной предел, если даже место, откуда возвращается, изобильно, а отчизна истомлена губительными ударами войны.

Едва американский лоцман, проводивший пароход до бара полноводной реки Колумбии, спустился по штормтрапу на прыгавший у борта лакированный катерок с надписью “Пайлот” на рубке, капитан Дроздов решительно двинул рукоятку машинного телеграфа на “полный вперед”, дал команду рулевому — и “Зея” вздрогнула, задрожала нетерпеливо, двинулась, набирая скорость, торопясь навстречу тысячемильным пространствам.

Вечером на четвертые сутки рейса, когда “Зея” была на траверзе Аляски, ее поймал в перекрестье прицела командир японской подводной лодки, крейсировавшей у Алеутских островов. Беспрепятственно выйдя на дистанцию атаки, офицер произнес уставную команду. Тотчас же тяжелая стальная сигара выскользнула из тесного тоннеля торпедного аппарата и, легко пронзая холодную толщу воды, помчалась вперед, в темноту. Два блестящих винта бешено вращались в корме торпеды, разгоняя ее все быстрее и быстрее. Держась все время на заданной глубине, торпеда неслась к пароходу, похожая на безглазую акулу, одержимую единственной целью: убивать.
Всего несколько десятков секунд понадобилось ей, чтобы настигнуть цель. На полной скорости врезался страшный снаряд в борт парохода и с грохотом взорвался, разметая и зажигая все вокруг себя. В то же мгновение в широкую, как двери гаража, пробоину с торжествующим ревом хлынул океан...

Удовлетворенно хмыкнув, командир захлопнул крышку люка. Лодка ушла под воду.
 

*  *  *
 

Торпеда ударила в борт третьего трюма и взорвалась среди бочек с ацетоном. Это случилось накануне смены вахты. Вадим Белошацкий, только что закончивший вирать шлак, стоял у входа в кочегарку, докуривая последнюю перед вахтой сигарету, как вдруг увидел рванувшийся из трюма почти бесцветный столб пламени. До салингов мачт взлетели вырванные из гнезд бимсы, их догоняли лючины, бочки. Бочки падали и взрывались в разных местах судна, кругом лились горящие ручьи. Вадим услышал усиленный рупором голос капитана...

— Шлюпки на воду, оставить судно!

С полубака бежал боцман Егоров, за ним старшина Говорин с краснофлотцами. На корме заметалась чья-то квадратная фигура. “Петькин”, — догадался Вадим. Вадим знал, что Серега не умеет плавать. Вадим бросился к двери машинного отделения. Погас свет. Кочегар побежал вниз по трапу, и вдруг огромный язык пламени прорвался через кормовую переборку и, словно струя из огнемета, пересек машинное отделение, достигнув дверей кочегарки. В его свете кроваво-красными казались лица бегающих внизу старшего механика и машиниста.

— Подорвать предохранительные клапана! — крикнул снизу стармех Вербицкий.

Это конец. Вадим знал, что предохранительные клапана открывают, чтобы не взорвались котлы, когда на их раскаленную поверхность хлынет ледяная вода. Вадим несколько раз крутанул маховик и кинулся наверх.

Юнга Вася Березин проснулся не от взрыва, а от внезапно наступившей вслед за ним тишины. Не дрожала корма от вибрации гребного винта, замолкла трескотня штуртроса за переборкой, и самое главное — пароход больше не качало. Но откуда такой сильный крен? Вася спрыгнул с койки на покосившуюся палубу и вдруг услышал шум, от которого стало страшно.

“Тонем!” — догадался Вася, пинком раскрывая дверь. Кормовая надстройка погрузилась уже до фальшборта, и в коридор, бурля, прибывала вода. Вася шагнул в этот поток и, держась за поручни на переборках, стал пробираться к выходу. Из дверей госпитальной каюты, поддерживаемый фельдшером, пошатываясь, вылез краснофлотец из военной команды парохода Павлик Драгула с рукой на перевязи. Вася повернул было к ним, но Павлик тряхнул головой:

— Беги к шлюпкам!

— А ты, Павлик?

— Сейчас... Надо Илью выпустить.— И он повернул в противоположную сторону от выхода.

За сутки перед торпедированием “Зею” атаковал японский самолет, возвращавшийся на авианосец после бомбежки американской базы на Алеутах. Пронесся тенью в темноте ночи, сыпанул очередями крупнокалиберных пулеметов и ушел в безвестность, сопровождаемый яростными трассами четырех “Эрликонов”, отбивавших атаку. Командиру одного из них Павлу Драгуле японская пуля перебила предплечье. Надеялись, этим несчастьем все кончится, но, видно, сообщил летчик кому надо координаты огрызнувшегося судна и самурайское командование решило довести дело до конца...

— Куда вы, стойте, молодой человек! — крикнул фельдшер, бросаясь за Драгулой. Палуба выскользнула у него из-под ног, и он упал, ударившись головой. Вскочил — глаза застилала розовая мгла, в ушах били молоточки. — Странные дела, — пробормотал фельдшер, оглядываясь. Павлика он не увидел и стал выбираться на вздыбившуюся палубу.

И тут на него наткнулись обгорелая дневальная Наташа и буфетчица Аня.

— Доктор, доктор, помогите ей! — крикнула Аня.

Наташа вырвала у нее обожженную руку.

— Прыгай сама, я ничего не вижу. Я не вижу, доктор. Где Илья?

— Сейчас, сейчас, девушки. — Фельдшер Ошиток был спокоен и знал, что надо делать. — Быстро за борт! — скомандовал он Наташе, набросив на нее канадку и сунув ей в руки спасательный круг.
— А ты тоже прыгай, — сказал он Ане. Сняв с себя пробковый пояс, он надел его на Аню, подхватил девушку на руки и перевалил за борт. Вода подступала уже к самой палубе.

Помогая друг другу, моряки выбирались на шлюпочную палубу, там у правого борта лихорадочно работали матросы и кочегары во главе со старшим штурманом. Серега Петькин сразу же включился в дело. Надо было развернуть шлюпбалки так, чтобы шлюпка повисла над водой, потом потравить концы, на которых она висела. Из-за того, что пароход накренился на правый борт, вода была совсем близко, волны хлестали, окатывая моряков.

— Отдавай тали! — крикнул старший штурман.

Тотчас же шлюпка, повисшая над водой, неровно скользнула вниз, в нее со шлюпочной палубы стали прыгать моряки, в их числе и Серега Петькин. Вася ждал, когда шлюпка станет на воду.

— Полундра! — раздался вдруг отчаянный крик. Вася отпрянул, увидев приближавшуюся справа огромную зеленовато-прозрачную волну. Поднявшись над бортом выше шлюпбалок, волна рухнула всей тяжестью на спущенную шлюпку и, легко перевернув ее, ударила о стальной борт. Вода порозовела, в ней плавали какие-то лохмотья... Ни один человек не вынырнул на поверхность моря. Вася, отбежавший к самому люку машинного отделения, чудом удержался, схватившись за трубу вентилятора. Волна прокатилась по нему и отхлынула...

Матрос второго класса Илья Кравцов этот вечер проводил в каюте, временно переоборудованной под карцер. Этой чести, пяти суток карцера, он удостоился за то, что накануне отхода опоздал из увольнения в город. Увольнялся он, конечно, не один, а вместе с боцманом Егоровым, ходившим за старшего, и юнгой Васей Березиным и, вообще говоря, уже поэтому в группе опоздать не мог. Но Илья был парень неординарный и, говоря откровенно, терпеть не мог над собой опеки, тем более от малограмотного “дракона”, то есть боцмана. Тем более, что ко времени последнего увольнения у него завелись кое-какие неучтенные деньжонки — Илья “толкнул” грузчику американцу бинокль, предусмотрительно купленный во владивостокской комиссионке. Увозить доллары из Америки было бы высшей степени глупостью, и Илья принял меры. Он, не жалея, угостил “дракона” пивом и виски и, пока тот, рассолодев от выпитого, пытался втолковать соседу по стойке, что такое российский солдат и почему он сейчас бьет на фронте немецкого солдата (а боцман уже воевал под Ленинградом и на пароход пришел после тяжелого ранения), — пока боцман, по неграмотности своей знавший только “каман на бак рубать галушки”, втолковывал свои понятия американцу, Илья с его разрешения захватил Васю и забежал с ним в магазинчик мистера Белкина, известный всем российским морякам, потому что мистер Белкин был родом из Одессы и знал, как угодить русским.
Илья задержался в магазинчике, пока не истратил все доллары до единого цента. Время увольнения давно закончилось, боцман, вдруг протрезвев, напрасно мотался по улицам, отыскивая свою группу. Он вернулся на пароход с поникшей головой, доложился вахтенному и услышал твердое обещание, что во Владивостоке будет “примерно отмечен” за проступок. Через час явились Илья с Васей. Ничего вроде бы не случилось, никто не отстал, но дисциплина есть дисциплина — карцер Илья, как старший из двоих, заработал и теперь, во время страшного взрыва, сидел взаперти... Почему-то Илья сразу понял, что судно гибнет. Он бросился к двери, ударил каблуком раз и еще раз, но дверь не поддавалась. Он налег всем телом — никакого результата. Схватился за табурет и не смог оторвать его от палубы: табурет был привинчен. Палуба накренилась. Илья поскользнулся, упал и покатился вместе с пепельницей, книгами, мыльницей. Снова вскочил, принялся бить каблуками в дверь и вдруг оторопел, остановил взгляд на иллюминаторе. За стеклом была вода! Тонкая, упругая струйка била из-под заглушки, она била все дальше, и Илья закричал, не отрывая от нее расширенных глаз.

В спину ударила открывшаяся дверь, хлынула под ноги ледяная вода. Илья услышал голос:

— Быстрей за борт!

Павлик Драгула с перебинтованной, толстой, как колода, рукой, стоял в дверях по колено в бурлящем потоке. Губы сжаты, по виску и через всю щеку широкой лентой струилась кровь. Одним прыжком Илья вымахнул мимо краснофлотца из каюты и, хватаясь за поручни, побежал по накренившейся палубе вверх, к свету, навстречу потоку.

Ему почудилось, что Павлик позвал на помощь. Не останавливаясь, он выскочил на кормовую палубу и оглянулся: Павлик не показывался. На ботдеке бегали люди в спасательных поясах, пытаясь обрезать тали у шлюпки. Оттолкнувшись от планширя, Илья бросился за борт.

Старшина Говорин рванул дверь госпиталя — там никого...

— Павлик, Павлик!—Говорин оглянулся, махнул бежавшему на мостик Понуренко.

— Третий, где Драгула?

— На корме! — прокричал Понуренко, вбегая по трапу в штурманскую рубку. Он схватил со стола карту, судовой журнал и, сунув их за пазуху, выскочил на шлюпочную палубу.
Второй штурман командовал спуском левой шлюпки. Правый борт ботдека уже погрузился, на блоках висела разбитая вдребезги пустая шлюпка. Еле удерживаясь на палубе, боцман с матросами пытались развернуть шлюпбалки.

— Руби тали, сама всплывет! — раздался голос капитана.

Кто-то немедленно застучал топором по канатам.
Капитан крикнул:

— Все за борт, отплывайте подальше!

Вася Березин прыгнул вслед за боцманом и что было силы замолотил руками по воде.
Старшина Говорин прибежал на корму в тот момент, когда Илья уже выскочил из коридора и кинулся за борт. Павлик извивался в потоке воды, она уже захлестывала его с головой.

— Держись, браток! — крикнул Говорин. Никогда прежде он не называл Павлика да и других краснофлотцев иначе как по фамилии, по уставу. Старшина помог Павлику подняться и стал подталкивать его перед собой к выходу, одновременно натягивая на него спасательный пояс.
Они уже выбрались на палубу, но в это время сорвавшийся с креплений многотонный ящик со “студебеккером” покатился сверху прямо на них. В последний миг старшина, перехватив раненого поперек туловища, бросил его через фальшборт в воду...
 

*  *  *

...Водоворот забурлил в том месте, где исчезла “Зея”; закружились выброшенные из глубины ящики, лючины, банки. Кверху килем выскочила шлюпка, к ней подплыли Егоров, Понуренко и Вербицкий. Стали переворачивать шлюпку, вдруг раздался крик:

— Братцы, поддержите!

Кричал человек, неожиданно появившийся среди них. Это был Вадим Белощацкий. Боцман подплыл к нему, подталкивая лючину.

— Держаться сам сможешь! Откуда ты вынырнул?

— Не поверишь, с самого дна, — прохрипел Вадим. — Прыгать за борт я собрался, да не поспел, хотел Митьку снять. Пароход под воду — и меня с ним. Зацепило за борт крюком и поволокло. Там уже внизу оторвался... А полбока на крюке осталось...

— Держись, Вадим, сейчас мы устроим...

Четверо мужчин подплыли к шлюпке, нажали разом на один борт, и она медленно перевернулась. Понуренко взобрался в шлюпку и, достав из-под сиденья измятое ведерко, принялся энергично вычерпывать воду. Потом он помог выбраться из воды Вадиму. С правого бока под рукой у кочегара кровоточила рваная рана. У боцмана была повреждена голова — его сильно поцарапал вынырнувший из моря пустой бочонок. К счастью, оказалось, что перевязочных материалов на шлюпке достаточно. Фельдшер Ошиток запаковал их в непромокаемый мешок, затем, словно предвидя беду, в ящик, надежно закрепленный шинами около питьевого анкера в носу шлюпки. Понуренко и Вербицкий перевязали дрожавших от озноба товарищей, в это время кочегары Молчанов и Стрекачев подобрали разбросанные волнами весла, поставили на корме уцелевший в шлюпке руль. В наступившей темноте стали разыскивать и подбирать спасшихся моряков.
Вначале наткнулись на плот, где лежал раненый Павлик.

— Старшина погиб. И фельдшер тоже, — проговорил он слабым голосом. — А девушки где-то здесь должны быть. И остальные тоже. Надо искать, не уходите...

— Да куда нам идти, чудак, — проговорил Егоров, укрывая Павлика брезентовым парусом.

Аня открыла глаза в плотной, как студень, ледяной воде. Вынырнула. Хватила воздуха всем ртом, всей грудью вместе с солью, с туманом. Как хорошо дышать! Только надо непрерывно работать руками и ногами, иначе опять накроет волна, потушит в глазах свет этого серенького, холодного, страшного, прекрасного мира.

А Павлик? А Наташа? Отплевываясь и фыркая, Аня огляделась. Кругом покачиваются бочки, доски, разбитые ящики. Метрах в пятидесяти, черный на фоне сумеречного неба, уходит под воду пароход. Синие огни бегут там и там по обгоревшим бортам и рангоуту. Павлик! Павлика нет на палубе. О господи, неужели он там? Кто-то там еще возится около спасательных плотов. А, капитан! Но почему он не прыгает? Михаил Кириллович! Соленая пена ударила ей в рот, забила дыхание. Капитан спускается по трапу, а надо прыгать. Скорее, скорее!

Но где Павлик? Где Наташа? Господи, как тяжело плыть в этой шубе. Не взмахнуть рукой. Прямо перед глазами Ани поднялась волна, а на волне — Наташа, цепляющаяся за спасательный плот, и рядом с ней Илья.

Темными, обожженными руками держится Наташа за спасательный плот, голова ее с обгоревшими волосами то и дело падает; она вот-вот разожмет пальцы. Но почему он не поддержит ее? Аня рванулась к плоту, одной рукой подхватила Наташу.

— Илюша, ты не ранен?

— Вот и все. Доигрались, — прохрипел Илья, поворачивая к ней искаженное страхом лицо.

— Аня, отпусти, мне больно! — вскрикнула Наташа.

— Ничего, ничего, — торопясь, заговорила Аня. — Илюша, смотри, вон уже идет шлюпка. Наташа, ты ведь сильная, сильнее меня, потерпи, милая.

Илья оглянулся. И правда, с другой стороны подходила шлюпка. На руле сидел Понуренко, на носу — боцман, а гребли двое — один с перевязанной головой.

Плот подтянули. Они втащили в шлюпку девушек и прикрыли их парусом. Илья словно оцепенел. Тут его подхватили под мышки, рывком перебросили через борт. Он плюхнулся возле гребцов, как мокрая тряпка.

Через минуту он открыл глаза и оторопел: лицом к нему лежал Павлик Драгула.

— Привет, ковбой, — хрипло сказал Павлик. — Не ожидал меня встретить?

Когда в шлюпку посадили девушек и Илью, бот уже унесло далеко от места катастрофы. Наташа не подавала признаков жизни, но едва боцман попытался перевязать ее обожженные руки, она застонала.

— Ничего, ничего, Наташа, потерпи.

— Не надо, боцман, — сказала она внятно, — дайте мне воды. Воды! Я умру сейчас.

— И мне воды... — раздался из-под брезента голос Павлика.

— Ну что же, Анатолий Степанович, дайте им воды, анкерок на носу, — сказал Вербицкий. — Что ты примолк?

Забулькала вода. Наташа жадно пила, хватая зубами край чашки. Напоив Павлика, боцман перебрался к стармеху и шепнул ему на ухо:

— В анкере воды почти нет.

— Это еще почему? — с тихим бешенством спросил Вербицкий. — Вы что, не проверяли снабжение?

— Не успели, — сказал боцман, с трудом разжимая челюсти. Глаза его сверлили кудрявый затылок Ильи, свернувшегося калачиком на дне шлюпки.

Ну конечно, “не успели”. Шлюпка, которую полностью снабдил в тот день юнга, разбита вдребезги, а на этой работал Кравцов. Как он сказал тогда: “Не хочу делать приятное начальству...” Небольшое нарушение дисциплины!

— Не успели, я виноват, — повторил боцман, наклонив голову.
 

*  *  *
 

Васе Березину с трудом удалось отплыть от тонущего парохода. Волны, которые с палубы казались не такими уж большими, теперь закрывали полнеба. Они вырастали перед ним, как холодные горы, одна за другой, одна за другой, бесконечные, могучие, жестокие, и каждая могла поглотить его, и он, растерянно барахтаясь в воде, краешком сознания удивлялся, что все еще держится на поверхности.

И лишь теперь Вася почувствовал леденящий холод воды.. Холод и страх перед этой бескрайней, бездонной, не знающей жалости пустыней. Исчез в пропасти пароход, и словно не было его никогда — все те же волны кругом, а на них какие-то едва заметные даже вблизи обломки, за которые цепляется несколько уцелевших людей.

— Мама, тону! — крикнул жалобно Вася, когда лючина выскользнула из его сведенных судорогой пальцев и голова погрузилась в воду. Он отчаянно замолотил руками, пока по боли, пронзившей руку, не почувствовал, что снова попал в лючину. Он изо всех сил ухватил ускользающую доску. “Пока есть силы, надо держаться. Держаться! Так говорил батя в тайге. А океан — та же тайга... Только не сдаться... Вот кто-то уже взобрался на плот, а вон и шлюпка. Ура! Там шлюпка! И третий штурман на руле”.

— Третий, я здесь, сюда! — крикнул Вася изо всех сил.

Через несколько минут его перевалили через борт шлюпки. Молчанов сидел на веслах. Кто-то накинул на плечи Васи мокрую куртку.

— О, Павлик здесь! — обрадовался Вася.

— Садись рядом, бери весло! — прогудел Молчанов.
 

*  *  *
 

До утра кружил бот возле места катастрофы. И Понуренко и Вербицкий надеялись увидеть еще кого-нибудь из команды, но постепенно становилось ясно, что если кто еще и спасся на плотах, то ветер и волны разметали всех по океану.
 

*  *  *
 

Васю на веслах сменил Илья. Примостившись у Молчанова в ногах, Вася сжался в комочек и засунул руки в рукава, сохраняя остатки тепла. Лица всех в шлюпке стали желто-серыми, разутые ноги распухли и посинели. “Так и замерзнуть недолго”, — подумал Вася. Вообще говоря, с того момента, как его подняли на борт шлюпки, он был совершенно спокоен: “Пройдет еще несколько часов, и подберут. Даже простудиться не успеем”. Но за несколько часов лица моряков так сильно изменились, что в его душе проснулась тревога. А что если их подберут не сегодня, а завтра? Или послезавтра? Павлик потихоньку стонет под брезентом. Как же ему там с перебитой рукой? У Наташи ноги как головешки... Неужели они умрут? Господи, а скольких уже нет, и они никогда не увидят дома!

— Илюша, иди, сядь ко мне, так теплее, — позвал Вася товарища, когда тот сменился с весел. Расстегнув куртку и дрожа от холода, он принял к своей груди холодную и мокрую спину Ильи. — Ничего, проживем, дней пять-шесть запросто протерпим, — проговорил он тоном, каким, бывало, успокаивала его мать. Сейчас он инстинктивно почувствовал себя сильнее товарища. Наверное, потому, что за свою коротенькую жизнь намерзся и наголодался уже предостаточно.
Жили на прииске без особых удобств и до войны, а после ухода бати на фронт стало совсем трудно. Норму хлеба забирали на два-три дня вперед, питались всю зиму одной картошкой, а к весне и ее не хватало. Бывало, поставит мама суп, похлебают Вася с Галькой — пузо надуется, а есть бы еще ел. И пожаловаться некому — терпи. А отцу на фронт писали: “Живем хорошо, о нас не беспокойся, бей проклятых фашистов!”

“Как там они теперь! — думал Вася. — В тайгу небось сходить некому, с приварком совсем худо. Ничего, выкрутятся, мама у нас молодец. И я как-нибудь перетерплю, еще приеду повидаться, вот только Галькины подарки лежат на дне моря...”

— Согрелся? — наклонился он к Илье. Тот промолчал. — Илья, как думаешь, скоро нас подберут?

— Скоро, очень скоро, — буркнул Илья, не оборачиваясь. — А скорее всего — никогда. — Его лицо заросло синеватой щетиной, глаза нервно блестели.

“Черта с два мы все отсюда выберемся, — думал он. — Нас уже снесло с дороги течением. Шансов на то, что наткнется какой-нибудь сторожевик, мало, а проживем мы в этом холоде сутки, не больше”.

— Не уйти нам отсюда,— сказал он.

Брезент зашевелился, показалась взлохмаченная голова Вадима Белощацкого. Он повертел ею туда-сюда и сказал сипло:

— А ну, кто панику давит?

— Очнулась, Одесса? — засмеялся Вербицкий, взъерошив Вадиму чуб. — Бока-то зарастают?

— Были бы кости!.. Я вас слушаю, — повернулся Вадим к поманившему его пальцем Понуренко.

Наклонившись, штурман что-то прошептал ему на ухо. Вадим с готовностью стал раздеваться. Потом он сунул под брезент руку со свертком:

— Возьмите, мадам.

Через несколько минут в канадке капитана и брюках Вадима Белощацкого Аня выкарабкалась из-под брезента. Илья встретился с ней глазами и кивнул:

— Доброе утро.

— Ты, кавалер, заткнись, — сказал Вадим. Он поднял край брезента.

Павлик и Наташа лежали рядом, вытянувшись вдоль киля шлюпки. Кто-то ночью надел на Наташу шерстяной свитер, а обожженные ноги завернул одеялом, но девушку бил сильный озноб. На глазах у нее была повязка.

— Аня, это ты? — спросила она, пытаясь дотянуться до повязки на глазах.

— Здесь я, здесь, Наташа.

— Как... Илья? Где он?

— Я тоже здесь, — сказал Илья.

“Господи, как это ужасно!” — подумал он, глядя на обезображенное ожогом лицо девушки.

— А Павлик? Аня, Павлик здесь?

— Я в порядке, Наташа. — Собрав силы, Павлик сел на дно шлюпки и замер, увидев при свете дня лицо девушки. “Что же это такое, за что ее так? Неужели это навсегда?”

— Ребята, не смотрите на меня, — тихо попросила Наташа.

— Все будет хорошо, Наташа, вот увидишь. — Поддерживая раненую руку, Павлик обратился к Вербицкому: — Леонид Петрович, поставьте меня на руль, а? Я постараюсь, увидите.

Стармех переглянулся с Понуренко, тот кивнул:

— Правильное предложение.

Павлик прикрыл брезентом Наташу и встал на качавшейся шлюпке, с трудом сохраняя равновесие. Ноги его словно задеревенели, рука стала тяжелой, и каждое движение причиняло боль. Путь до кормы превратился в невыносимую пытку, но он преодолел его и — странное дело! — почувствовал, как постепенно уходит от него состояние полуобморочного забытья, в которое он был погружен с той самой минуты, как Илья, оттолкнув его с дороги, выскочил к двери и поток воды накрыл его в коридоре. Он никак не мог теперь вспомнить, каким образом оказался на палубе и кому обязан спасением жизни, но того, кто чуть не погубил его, он знал хорошо — по-стариковски скорчившись, этот человек сидел здесь, рядом, греясь теплом товарища.
Вербицкий усадил Павлика рядом с собой, передал ему румпель и шлюпочный компас.

— Держи на норд-вест, сынок, там земля.

Шлюпка медленно продвигалась вперед, подталкиваемая мерными гребками весел. Вербицкий, кашлянув, поднял руку:

— Суши весла! Товарищи, нам пора поговорить! Нас торпедировали самураи. Погибли лучшие товарищи. И капитан. Он до последнего момента срезал плоты, чтобы спасти людей. Геройски погибли старшина Говорин, старпом Кривенко, фельдшер Ошиток, матрос Петькин, кочегар Гвоздев... — Стармех закашлялся и продолжал говорить, перечисляя имена тех, кого не было на шлюпке. — Нас десять, товарищи, возможно, некоторые спаслись на плотах, и мы еще встретимся с ними, но для этого надо здорово держаться. Никакой паники, не хныкать. У нас есть НЗ: пеммикан и галеты — с голоду не помрем. Держаться, товарищи, вернуться на Родину, бороться во имя полной победы над фашизмом — вот наша задача.

— Без воды на пеммикане далеко не уедешь...— буркнул Илья.

— Воды мало, но она еще есть! — прервал его Вербицкий.— И прекратить, всякие панические разговоры! Слушать мою команду. С этой минуты, как старший по должности, беру командование и всю полноту ответственности на себя. Всякие пререкания — запрещаю. Кириенко — вам доверяется уход за ранеными. Боцман — вы на раздаче воды. Понуренко — организуйте смену вахт. Вычерпать досуха воду!.. — Помолчав, Вербицкий сказал: — А теперь, товарищи, нам надо проститься с Гвоздевым. Молчанов, белье передайте раненым, умершего... — не договорив, он показал рукой за борт.

Молчанов развернул тело Гвоздева, снял с него шерстяное белье и как-то торопливо, словно боялся, что Понуренко передумает, перевалил за борт.

— Прощай, солдат, — сказал он.

— Весла на воду! — неестественно громко скомандовал Вербицкий.

— До Датч-Харбора всего пятьдесят миль, товарищи, — сказал стармех, когда стало темнеть. — До Уналашки еще ближе. Пойдем на веслах, завтра будем у берега, если раньше не подберут наши суда.
— Пожрать бы, Леонид Петрович, — сказал Вадим.

Достали одну из запаянных банок с НЗ, раздали каждому по плитке шоколада и пеммикана. Потом боцман выдал каждому по стаканчику подсоленной воды. Он легко приподнял и потряс в руках деревянный анкерок — там чуть-чуть заплескало.

— Воды, товарищи, по триста граммов на брата, — сказал он. — Сегодня больше не будет. На шоколад нажимать не советую.

— Пить! — раздался из-под брезента голос Наташи.
 

*  *  *
 

Аня, застонав, рванулась из рук поддерживавшего ее Егорова и открыла мутные глаза. Она лежала на корме шлюпки, ледяная вода перекатывалась по распухшим ногам.

— Очнись, очнись, Аня, а то застынешь.

Она приподнялась на локтях. Плотный туман, как и прежде, окружал шлюпку. Около Ани сидел боцман в шапке с опущенными ушами и в промокшей куртке. За рулем — Павлик Драгула. Вот его ноги, она лежала на них. А гребут Понуренко и Лойд. Сколько они гребут? Сколько продолжается этот кошмар?..

— А когда нас... боцман? — спросила она.

— Позавчера. Что, застыла? Вот, возьми мою шапку. — Егоров снял с себя и натянул ей на самые уши свою кожаную шапку. Сразу стало теплее...

— Аня, встань, разомнись, походи по шлюпке, — сказал Павлик.

С трудом разогнувшись, неуверенно перешагнула она через брезент и через банки. Потом пробралась в нос. Вася и Илья дремали, прижавшись друг к другу. Она села рядом с ними, поджав ноги и засунув руки в рукава канадки. Туман начал рассеиваться. Потом проглянуло солнце. Не жаркое, но все-таки солнце! Вода заголубела, стал открываться горизонт, и вдруг все разом закричали: прямо по курсу из моря выросла черная горбина земли.

— Ур-ра!

Зашевелился брезент. Павлик Драгула приподнялся на корме, на его посеревшем лице засветились глаза.

— Земля, ребята!

Наташа повернула голову и, не открывая глаз, произнесла это самое заветное слово — “земля”.

— Навались, мужички! — сказал Вадим. За сутки лицо его успело обрасти черной щетиной, он
походил на грека. — Давай, Лойд, не жалей ладоней! Эх, я тоже хочу грести!

— Лежи, гребец! — отмахнулся от него Понуренко.
 

*  *  *
 

— Кравцов, Березин, беритесь и вы за весла! — приказал Вербицкий. — Будем грести вчетвером, быстрее доберемся.

Илья и Вася поднялись, разгибая занемевшие от холода и неподвижности ноги.
Они сели рядом, разобрали холодные, тяжелые весла, закачались в такт гребкам. Илья греб, стиснув зубы, хотя и не особенно налегал на весло. “Надо сохранять силы, — думал он. — Еще неизвестно, сколько придется мотаться по океану: сейчас нажмешь, а потом будешь лежать под брезентом. Мне надо жить. Оттого, что я сейчас стану надрываться, ничто не изменится...”

“Что-то он стал совсем другим, — думал в это время Вася о своем приятеле. — Здорово повлиял на него этот карцер. Вот и сейчас молчит, не поймешь, то ли болен, то ли на всех обиделся. А обижаться-то ему бы не стоило. Уж если кто виноват, что в шлюпке нет воды, так это он: перекуривал, вместо того чтобы заправить анкерок... Опять сваливаешь на других, — одернул он себя. — А сам взялся все сделать — и не доделал...”
 

*  *  *
 

Земля, казавшаяся такой близкой, была, однако, еще очень далеко. Гребцы стали выбиваться из сил, и Вербицкий, поняв свою ошибку, оставил на веслах лишь двоих. Вася и Илья снова прикорнули, прижимаясь друг к другу. Под мерный скрип уключин и всплески воды Вася задремал, блаженное тепло разлилось по его телу, он приткнулся к борту шлюпки и безвольно уронил занемевшие руки. Илья, почувствовав неладное, отодвинулся от него.

— Леонид Петрович, что-то с ним такое!

— Шевели, шевели его, не то застынет! — Заметив нерешительность Ильи, стармех повернулся к Павлику: — Разбуди мальчишку: похолодало, как бы чего не случилось.

— Вася, Вася, проснись! Шевелись, Васек, застынешь!

Его трясли настойчиво и грубо, и ему не хотелось просыпаться назло, лучше уж уйти в забытье, как под теплое одеяло, и когда это не получилось, он невнятно выругался последними словами, первый раз за свои четырнадцать лет. И вдруг услышал голос Павлика:

— Ну, ожил, теперь живи!

Вася разлепил веки, увидел серое лицо Павлика и что-то розовое за ним. Он стал выбираться из-под брезента — розовым оказалось небо. И океан, притихший, гладкий, блестел перед ним всеми оттенками радуги. Нестерпимо ярким был закат, отраженный в растянувшихся на сотни метров пологих волнах. Океан казался теплым и ласковым, шлюпка медленно плыла по золотому разливу, и странно было видеть в ней изможденные, почти безжизненные лица закоченевших от холода людей.

Гребцы сменялись еще два раза, берег казался таким близким... Стармех скомандовал:

— Весла по борту, боцман, раздайте воду.

— Сегодня уже пили, Леонид Петрович.

— Ничего, раздай по чарочке, берег-то вот он.

Илья подержал в руках стальной стограммовый стаканчик — несколько пар глаз жадно следили за ним. Он протянул воду Ане:

— Будь добра, поднеси Наташе.

— Для нее есть, пей! — строго сказал Вербицкий.

Илья поднес стаканчик к пересохшим губам девушки, но она затрясла головой, стиснула зубы:

— Илюша, спасибо, я не хочу... Тебе надо, Илюша.

Отвернувшись, он одним глотком выпил воду, не глядя, отдал стаканчик боцману.

— А теперь — за весла, — сказал стармех, когда все приняли свою норму. — И сил не жалеть, ребята. Скоро будем на берегу, там на горах снег, натопим снега, закипятим чай...

— Не надо, товарищ стармех, спичек-то все равно нет, — сказал Стрекачев.

— Спичек нет — ракеты есть, — подал голос боцман. — Подожжем ракету — и будет огня хоть отбавляй.

— Устроим такой пожар, что на сто километров увидят! — подхватила Аня.

— Пожар... Из камней, что ли? — проговорил Илья. — На этих дурацких островах ничего не растет.

— Неправда, даже на гольцах мох найдется, а то и кусты, — сказал Вася.

— А если нет, то на берегу насобираем плавник, — сказал Вербицкий. — Главное, не унывать, ребята, поднажми!

Ребята поднажали. К острову подошли в сумерках. Это была темная, мрачная скала, лишенная какой бы то ни было растительности, без береговой линии, окаймленная кружевом океанского прибоя.

— Нас несет течением! — крикнул Стрекачев.

— Все на весла! — Стармех сел на банку рядом с Васей, перед ними покачивались спины Молчанова и Стрекачева.

Понуренко, Илья и даже Вадим, схватив обломки досок, помогали им грести с обоих бортов. Шлюпку пронесло в нескольких сотнях метров от страшных каменных клыков — дальше течение ослабло, и на веслах оставили двоих.

— Павел, держи на вест, там рекомендованные курсы! — приказал стармех.

Шлюпка медленно двигалась по направлению к невидимым в океане корабельным дорогам. Лишь там теперь можно было надеяться на встречу с судном, на спасение.

— Ребята, взгляните, как там Наташа? — попросил Вербицкий.

Боцман приподнял край брезента:

— Ничего, спит.

— Я не сплю, Анатолий Степанович, — прошептала Наташа, — скажите ему: все в порядке, уже не больно.

— Все в порядке! — громко для всех сказал боцман, укрывая девушку. Никто в шлюпке, глядя на спокойное, как всегда, лицо Егорова, не догадался бы, какая страшная сумятица творилась в его душе. Перебирая события последних дней, он пришел к твердому убеждению, что единственным виновником того, что люди на шлюпке остались без питьевой воды, является именно он, боцман. Снабжением шлюпки надо было заняться еще до выхода в море — раз. Ни в коем случае не ставить на такое ответственное дело разгильдяя Илью — два. Проверить работу — три. Конечно, шлюпку не удалось спустить не по его вине. Она нырнула, и большая часть снабжения осталась в море — это тоже его вина. Возможно, потому и молчат люди в шлюпке. Но рано или поздно они ведь поймут, что анкерок не выпал, остался. Значит, они должны пить воду. Но анкерок пуст — и все муки людей на его, боцманской совести. И он, поставленный на распределение воды, сам лишил себя права даже на единственный глоток.

“Кажется, я знаю, как избежать бесполезной траты энергии, — думал в это время Илья. — Ясно, что мы гребем, лишь бы отвлечься: на веслах океан не переплывешь. Спорить нельзя: единоначалие, назовут трусом и паникером. Но я не дурачок, чтобы изображать из себя.. героя, боровшегося до последнего вздоха. Те, кто уцелеет, вспомнят погибших лишь затем, чтобы еще раз порадоваться, что сами уцелели. Нет, я не желаю торжественных поминок...” Поплевав на ладони, Илья стал грести с таким ожесточением, что скоро набил на ладонях водяные мозоли. Было очень больно, но он продолжал рвать, пока Павлик не заметил кровь на рукоятке весла.

— Эй, Кравцов, остановись, сдай весла! — крикнул он — Леонид Петрович, посмотрите, что у него.
— Ничего, ничего, заживет, — бормотал Илья, когда Вербицкий приказал ему немедленно передать боцману весла, а Аню попросил перебинтовать ему ладони.
— Не очень саднит? — спросила Аня сочувственно, закончив перевязку.
— Как-нибудь перетерплю, — смиренно ответил он и придвинулся спиной к теплой Васиной груди. Ладони жгло нестерпимо, и он сунул их в грязную воду на дне шлюпки. Сразу стало легче
 

*  *  *
 

К вечеру четвертых суток Вася, взглянув на море, увидел, как несколько черных кривых ножей вынырнули из глубины и, легко вспарывая гладь моря, понеслись рядом со шлюпкой, то обгоняя ее, то пересекая курс впереди и по корме.

— Илья, кто это? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Акулы, наверное, — сказал Илья, медленно поднимая голову.

— Это косатки, — определил Понуренко, каким-то глухим безжизненным голосом.

— Они нас не тронут? — спросил Вася.

— Нет. Пока мы в шлюпке — нет, — поправился Понуренко. Из-под наплывших век он внимательно следил за стремительными движениями хищников.

— Петр Матвеевич, не забывай о смене вахт, — заметил Вербицкий настороженным тоном своему помощнику.

Последние сутки Понуренко сильно сдал, в глазах его накопилось безразличие, в голосе появилась вялость.

— Молчанов, смените Стрекачева, — все тем же глухим голосом сказал Понуренко. Сам он сел вместе с кочегаром, сменив боцмана. — Чуют! — кивнул он в сторону косаток.

— Что чуют? — прохрипел Молчанов.

— Отставить разговоры! — прервал их Вербицкий. — Весла на воду!

Молчанов греб изо всех сил, напрягая могучие мышцы, но голова его свесилась на грудь. Сменившись, он привычно “скойлался” возле Стрекачева, засунув руки в рукава, и как-то сразу ушел в забытье. Павлик кивнул Ане, показав глазами на кочегара. Она тотчас пододвинулась к Молчанову, тихонько потрепала его за плечо.

— Что загорюнился, друг сердешный? Ну-ка, подними головку, подними.

— Не надо, Анюта, не надо. Все понятно без слов...

— Ничего не понятно, Витенька. Ну-ка, глазки открой, а то заснешь.

— Скорей бы уж, надоело, что там говорить, — прохрипел он, еще глубже зарываясь в куртку.

— Думать даже не смей! — воскликнула Аня, принимаясь трясти его, как пьяного. — У тебя дети, Виктор Иванович! Вовка и Машка! Забыл про них?

— Машенька. — Молчанов вздрогнул, как от удара электрического тока, провел по глазам широкой ладонью, после чего открыл их и осмотрелся. Постепенно лицо его приняло осмысленное выражение, он изумленно взглянул на стоявшую перед ним на коленях Аню.

— Ты?! Ну и силища в тебе, Анька! Совсем не бабская!

— Как раз бабская, Виктор Иванович! Наша сила повыше вашей, мужской. Давай-ка встряхнись, и чтобы больше я тебя не поднимала. Понятно?

— Ладно, иди... — Он потрепал ее по плечу и встал в шлюпке во весь рост. — Эй вы там, рыбы, плывите сюда! — заорал он сиплым, срывающимся басом.

Кривые ножи плавников приотстали, словно косатки и в самом деле побоялись вызова.

...Пятые сутки бросали шлюпку волны бескрайней водяной пустыни. Наташа металась в бреду. Очнувшись на мгновение, она просила пить.

— Леонид Петрович, пить, — беспомощно оглянулась Аня, она поддерживала голову Наташи.

— Воды осталось по сто граммов, — сказал стармех.

— Но ей надо!

— А гребцам?

“Всего сто граммов, по два глотка на человека, — думал Илья, щупая резиновый пояс под курткой.

— Кто заставит любого из нас поделиться этими последними глотками? Отдать ей — убить себя.”

— Пить, дайте пить!
Павлик потянулся к анкерку в ногах боцмана:

— Степаныч, милый, я отказываюсь от своей порции.

Бросив весла, Егоров схватил анкерок и зубами стал раскачивать деревянную пробку.

— Не смейте, боцман! — крикнул Вербицкий. — Мы не имеем права брать воду у раненых.

— Я тоже отказываюсь от своей порции, — просипел боцман пересохшим горлом. Наклонив бочонок, он налил в подставленную кружку, воды и подал ее Ане.

— Лей еще за меня, — неожиданно для всех сказал Илья.

Аня поднесла кружку Наташе. Захлебываясь, кусая зубами край кружки, она проглотила воду. И сразу очнулась, стала торопливо выбираться из-под брезента.

— Наташа, нельзя!

Рванувшись из рук Ани и Павлика, Наташа зачерпнула за бортом воды, стала пить жадными глотками.

Вдруг она отбросила чашку — ее стало рвать. Потом, обессилевшую, ее уложили на дно шлюпки и укрыли брезентом.

— Я умираю, — спокойным и тусклым голосом проговорила она спустя несколько часов. Аня и Павлик переглянулись.

— Илья! — в отчаянии воскликнула Аня.

Он не поднял головы. Спрятав руки под курткой, он держал свой пояс.

— Больно ему, руку разнесло, — словно оправдываясь, сказал Вася.

— Илюша, я тебе хотела... — Голос Наташи прервался, она застонала, ворочая головой. Внезапно она напряглась и затихла.
 

*  *  *
 

Вадим Белощацкий уже второй день нес добровольную вахту на веслах. Как он ухитрялся грести одной рукой, оставалось его секретом, но он греб, сидя рядом с Лойдом. Понуренко и Молчанов отдыхали у ног стармеха, который держал румпель под мышкой и дыханьем отогревал посиневшие руки. Несколько чаек, тявкая совсем по-щенячьи, с любопытством носились над шлюпкой. Темный, как ночь, туман закрывал горизонт.

— Леонид Петрович, она умерла, — сказал Павлик.

— Закрой ее, сынок.

— Умерла! — Стрекачев выпустил весла и всхлипнул.

Сзади его обнял Белощацкий.

— Держись, корешок. Леонид Петрович, похоронить ее надо, — не то спросил, не то предложил он стармеху.

Тот кивнул.

— Свитер и одеяло оставьте.

Вася, оцепенев, смотрел, как раздели Наташу.

Мужчины сняли шапки. Илья спрятал голову в колени, плечи его тряслись.

— Прощай, дочка, — глухо сказал Вербицкий, — и прости нас, недоглядели... Спускайте ее, товарищи.

Тело Наташи упало, плеснув холодными брызгами, и, смутно белея, стало погружаться в глубину. Вдруг черная тень мелькнула над ним. Вася отчетливо увидел, как раскрылась громадная хищная пасть косатки... Нет, нет, только не это, не так, не за борт! Надо жить, жить во что бы то ни стало!
 

*  *  *
 

Вечером усилился ветер. Весла выскальзывали из рук.

— По борту! — скомандовал Вербицкий. — Боцман, готовьте плавучий якорь, будем дрейфовать. Кравцов, около вас конец, подайте!

— Есть. — Илья потянулся к сложенному в ногах пеньковому канату и ойкнул от тягучей боли, стрельнувшей от распухшей правой ладони до подмышки. — Не могу, больно! — Сквозь застилавшие глаза слезы он видел, как боцман окоченевшими пальцами старается затянуть конец, крепящий брезентовый конус якоря, и непонятная ненависть заполнила все его существо. “Копаешься, старый дурак. А сам уже мертвец. Сегодня, в крайнем случае завтра, тебя тоже перекусит косатка. Будь покоен, я-то знаю, что с самого начала ты не выпил и капли из анкерка. Я следил за тобой, честный боцман. Подвел нас под монастырь, а теперь захотел подохнуть праведником”. — Боцман, вы были нетребовательным командиром, — сказал он и хрипло засмеялся, увидев, что боцман понял его намек. — Вы меня пожалели, а видите, что вышло, а? Ничего, старик, я тебя тоже пожалею. Только не будь правильным, как... как аншпуг, — сказал он, вдруг вспомнив неизвестное для себя морское слово. — Хочешь воды, боцман? Я тебе дам, хочешь?

— У него жар, — сказал Молчанов, притронувшись ко лбу Ильи. — Э-э, да у него с рукой неладно... Не заражение ли?

— Боцман, ну, что там такое? — спросил стармех.

— Сейчас, — сказал Егоров. Он выбросил конус, потравил конец, шлюпка стала дрейфовать, развернувшись носом к ветру. Теперь волны не захлестывали через борт.
Ночью разразился шторм со снегом Шлюпку залило, все сидели по колено в воде, сбившись в кучу под парусом. Стрекачев, молчавший почти все время, вдруг заговорил:

— От столбовой дороги сдрейфовали, теперь все.

— Эх, Лойд, рано сдаешь, день-другой — и кого-нибудь встретим, — хрипел Молчанов.

— Товарищи, я сосу брезент, он от снега мокрый! — подал голос Вася.

— Перед смертью не насосешься, — пробормотал Стрекачев.

Утром он не захотел выбираться из-под брезента. Аня пыталась растормошить его — он не реагировал.

Тогда Аня достала откуда-то тряпку и повязала ею, как косынкой, голову Стрекачева, после чего извлекла из аптечки зеркало.

— Ой, какая у нас хорошенькая девочка появилась! — пропела она. — Леша, ты только раскрой глазки и взгляни, ну, пожалуйста!

Стрекачев медленно раскрыл глаза и увидел себя в зеркале. Улыбка скользнула по его посиневшим
губам, он затряс головой, словно сгоняя дурной сон.

Вася вылез из-под задубевшего брезента и, схватив пустую банку, с остервенением принялся вычерпывать воду. С трудом разгибаясь, поднялся Илья. Море не унималось. Шлюпка прыгала, рвалась на привязи — конце плавучего якоря.

— Американцы! — вдруг крикнул Илья, вскакивая на банку. Он замахал обеими руками над головой. — Ура! Ага, идут! Америка!

Отбросив брезент, вскочили Аня, Павлик, Егоров, Молчанов и Белощацкий. Шлюпка взобралась на гребень волны, и все сразу увидели корабль. То был американский сторожевик, он шел навстречу шторму в нескольких милях от шлюпки. Волна встала перед людьми, и корабль скрылся. Они увидели его через несколько секунд с гребня другой волны, отчаянно закричали, замахали руками. Сторожевик уходил все дальше. Снова шлюпка скатилась в ложбину между валами, а когда взлетела вверх, сторожевик был уже совсем далеко. Илья заметался и упал с банки на брезент.

— Вот тебе и “Америка”! — сказал Вадим. — Дурной ты, ковбой, как пробка.

Илья долго лежал, закрыв лицо руками Потом сел, обвел всех помутившимися глазами:

— Боцман, ребята, простите, не помню, что со мной было.

— Ладно уж, “Америка”, — сказал Вадим. — Хотел я дать тебе пинка под зад, спасибо, сам свалился.

— Ребята, да разве я не вместе с вами? — Илья вытянул вперед раздувшиеся ладони, по лицу его текли слезы. В этот момент он физически ощутил, как что-то сломилось у него внутри. Не было ни ненависти, ни желания жить Вербицкий поднялся со своего места.

— Ну-ка, покажи свою руку. Ого, ты с ума сошел так запускать!

— Это мое... личное дело, — прохрипел Илья.

— Нет, братец, не дадим!.. Павлик, подай-ка сюда нож.

— Вот, я за бортом сполоснул. — Павлик шагнул к ним с кормы, подав складной боцманский нож.

Стармех решительно сделал надрез на вздувшейся правой ладони Ильи. Гной залил руку. Стармех надавил на ладонь, очищая рану до тех пор, пока не пошла кровь. Илья тихо стонал.

— Хорошо, теперь высасывай, — скомандовал ему стармех.

Илья приложился к руке, но движения у него были неловкие и слабые, как у ребенка.

— Высасывай! — нетерпеливо крикнул Вербицкий.

— Да ничего он не может! — сказал Павлик. Взяв за руку Илью, он приник губами к разрезу и стал высасывать рану, сплевывая за борт кровь и гной.

Аня смотрела на Павлика, словно видела его впервые. А тот прополоскал Илье руку за бортом и кивнул ей:

— Перевязывай.

Сам он набрал в кружку забортной воды и стал полоскать рот, изо всех сил сдерживая подступавшую тошноту.

— Спасибо, ребята, — сказал Илья. В глазах его блеснули слезы. Они текли по заросшему лицу. —

Я никогда, никогда не забуду... Только все равно...

— Неправда! — горячо и убежденно воскликнула Аня. — Я знаю, что нас завтра подберут. Вот увидите.

— Откуда ты знаешь? — поднял голову Илья.

— А я могу предчувствовать. Мне еще одна цыганка говорила, что я все вперед вижу. Да!
“Врет, конечно, — думал Илья. — А вообще — кто знает. Я, по крайней мере, неважно чувствовал себя тогда, в таверне. Не по себе мне было перед бедой. И теперь чувствую, что не спасусь. Ну да, я уверен. Со мной-то все кончено. И плевать на остальное...”

Ночью на вахте сидел Егоров. Он видел, как из-под брезента вылезла длинная фигура.

— Лойд? — окликнул боцман.

Фигура, не отвечая, легла на борт. Стрекачев жадно пил соленую воду.

— Отставить! — закричал Егоров, хватая матроса за руку. Тот рванулся, побежал по банкам, раскачивая шлюпку. Вскочили все. Стрекачев, не останавливаясь, перешагнул через борт. Раздался всплеск.

На шлюпке никто не вымолвил ни слова.
 

*  *  *
 

...Перед рассветом Илья выбрался из-под брезента. Согнувшись в три погибели, на корме сидел Понуренко. Илью бросало то в жар, то в холод, голова гудела, а ноги нестерпимо ломило. Он сел на банку, расшнуровал ботинки и, сняв, швырнул их за борт, а горящие жаром ноги сунул в ледяную воду на дне шлюпки. “Так-то легче. Все босиком, а я, дурак, в ботинках. Вот и схватил болезнь. А этот, толстый, хоть бы что, и без шубы. И пацан до сих пор жив. Откуда у них эта сила? Сволочи”.

— Эй, третий, не замерз? — спросил он. Он старался говорить, как прежде, независимым, “ковбойским” тоном, но зубы стучали и в ушах гудело. — Друг-то ваш, Лойд, там, с полушубком ускакал! — сказал он, оседая на банку.

— Переживем! — откликнулся из темноты Понуренко.

— Переживем! — Илью охватила горячая волна ненависти. “Переживем! Перетерпим! Ослиное русское терпение!” — Что “переживем”? — сварливо спросил он. — Вот такие, как вы, с толстыми шеями, “переживают”, а Россия летит.

— Ну, ты, молчи, — спокойно возразил Понуренко.

— А я... Я на всех вас... — закричал Илья, хватая воздух руками. Почему-то и глаза начали подводить его. И этот гул в ушах. Он покачнулся и ударился обо что-то головой. “Что, уже нет сил? Смешно. Я здоров, здоров!” Перед ним пронеслось, как на киноленте: бар, Доротти. Сомкнутые брови Наташи. Взрыв. И мерное покачивание шлюпки посреди океана. И еще два тела, скользнувшие за борт, и черные спины косаток. Вот и все... — Скажи, третий, мы спасемся? — Он говорил, не раскрывая глаз, теперь уже было все равно.

— Да.

Илья упал под банку. В глазах завертелись разноцветные горошины, тело погружалось во что-то мягкое и теплое.
 

*  *  *
 

Павлик встал, чтобы сменить третьего штурмана. Понуренко кивком показал на свернувшегося калачиком Илью.

— Готов...

— Не шути, третий! — рассердился Павлик, торопливо подходя к Илье. Он расстегнул полушубок, кожаную куртку, поднял свитер и припал ухом к холодной груди. Выражение ожидания в его серых глазах вдруг потухло.

Из-под брезента поднялись боцман, Вадим и Вася. Дрожа всем телом, Вася смотрел на Илью.

— Раздевай, пока Аня не встала, — тихо сказал Вербицкий.

Боцман снял с Ильи полушубок, и вдруг рука его замерла на полпути. Он повернулся к штурману. Вася, Вадим, Понуренко и стармех, не отрываясь, смотрели на то, что увидел боцман, — на патентованный пояс. И тут Вася вспомнил то последнее увольнение в Портленде. И магазин мистера Белкина, где Илья тратил свои доллары. Тогда хорошенькая мисс продавщица предложила Илье пояс, вот этот самый. В нем несколько изолированных герметических отделений, в одно Илья налил тогда бутылку виски и посасывал ее, пока сидел в карцере. А потом, наверное, залил воды. Ну да, конечно, ведь отделение для сигарет пусто. И другое тоже. Но зато отделение для воды было полно.

— Ну, теперь вы видите? — спросил Павлик.

— Может, виски? — предположил Понуренко.

— Какое там.— Павлик повернул краник на пластмассовой макаронине, вода струйкой пошла из нее, заливая бледный живот.
 
 

Эпилог

В ясный мартовский день большой морозильный траулер “Байкал” шел в двух десятках миль от острова Шумагина, держа курс на пролив Унимак. Большие, толстые, как гуси, аляскинские чайки, неторопливо взмахивая крыльями, летели над палубой. Вахтенный матрос — долговязый румяный парнишка лет восемнадцати в высоких рыбацких сапогах и канадке — стоял на крыле мостика и швырял чайкам куски хлеба, они хватали хлеб на лету и разлетались, тявкая и визжа от радости, как щенята.

Вахтенный помощник склонился над картой в штурманской рубке. Отметив точку на линии курса, он поднял телефонную трубку:

— Товарищ капитан, по счислению подошли к тому месту.

Через минуту на крыле появился капитан-директор траулера Березин, высокий человек за пятьдесят. Он молча смотрел на расстилающийся перед ним простор.

— Здесь это было, Василий Петрович? — спросил его штурман.

— Где-то здесь. Видите остров? Это Большой Конюжий, а рядом — Касл-Рок. Замок-скала. К ней мы и подошли в тот раз, да только там не высадишься. Подобрали нас в тот день, когда умер Кравцов. А он, единственный, кто утаил воду, умер...
Над гладким морем, над спокойствием штиля разнеслись могучие звуки тифона. Длинный, протяжный гудок ревел над волнами, как штормовой сигнал, как напоминание о тех, кто больше никогда не увидит солнца.



 
 
 

Л. Князев

Гибель теплохода “Диксон”

(отрывок из романа “Морской протест”)

Теплоход «Диксон» шел из Австралии на Токио, имея на борту около десяти тысяч тонн руды. Крепкий шторм настиг его на широте островов Сикоку. Для команды шторм не был ни неожиданным, ни чересчур опасным: привычное, в общем, зло, без которого редко обходится дальний рейс. Необычное и страшное началось тогда, когда судно без видимой причины стало вдруг крениться на правый борт.

— Товарищ капитан, постоянный крен пятнадцать градусов! — доложил по телефону стоявший на вахте третий штурман Виталий Павловский.

Капитан, только что спустившийся с мостика в кают-компанию, чтобы позавтракать, глянул с улыбкой на буфетчицу Валю Решетову.

— Ну, паникер ваш Виталий, скажу вам, Валя.

— Какой он мой! — покраснела молодая женщина. Капитан позвонил в машину:

— В чем дело, четвертый?

— Сами не понимаем! — ответил молодой голос.

— Немедленно примите балласт! — капитан кивнул стармеху. — Дед, срочно спускайся в машину, некогда развлекаться. — Сам он торопливо поднялся на мостик и приказал рулевому держать нос парохода на волну. Судно медленно, словно нехотя, стало разворачиваться.

— Что вы тянете, как кота за хвост! — не выдержав, крикнул капитан рулевому. — Кладите на борт.

— Руль на борту, товарищ капитан. И тут Виталий Павловский, глядевший на лаг, произнес странные слова:

— Товарищ капитан, судно стоит.

Капитан метнулся к лагу, потом выбежал на крыло мостика. Не надо было обладать особым зрением, чтобы увидеть, что борт судна действительно не продвигается ни на метр среди волн.
Он вдруг подумал, что судно «оседлало» волну и сейчас мчится вместе с ней. На вершине волны судно окажется в состоянии неустойчивого равновесия. Малейший дополнительный толчок — и случится сильный крен, произойдет смещение насыпного груза в трюмах. Груз рухнет на один борт, и ничто не спасет пароход...

— Малый! — крикнул он Павловскому. И едва звякнул телеграф, скомандовал: «Полный вперед!»

— Он еще надеялся, что этим заставит судно «сползти с волны». Но было ли оно на волне? Правильны ли его догадки?

Радист судна вел в это время переговоры со своим дружком на другом теплоходе, идущем где-то в Южно-Китайском море. Конечно, по Уставу службы на судах морского флота, да и по всем другим правилам, неслужебная болтовня в эфире строго запрещена, но кому не известно, что уставы пишут люди и люди же, увы, далеко не всегда строго их выполняют. Находясь в отличном расположении духа, радист позволил себе отстучать дружку про то, как у него идут дела и когда предполагается прийти во Владивосток, где Анюта давно уже заждалась, и вообще пора проверить, стоит ли на месте памятник на площади, и, вдруг ощутив необычное положение судна, заторопился: «Что-то сильно накренился наш лапоть, подожди, сбегаю на мостик». Минуту спустя он стучал: «Старик, у нас крен до двадцати градусов, исчез ход, и никто ничего не понимает! Потом сообщу, в чем дело». Едва он закончил свою частную переписку, не предполагая, что уже близко время, когда ей придется стать документом в расследовании морской трагедии, в рубку вошел капитан.

— Срочно передайте в пароходство, Бянкину: «Следуем прежним курсом, ветер десять, волнение шесть неожиданно получили крен правый борт двадцать пять градусов КМ Фролов».
Спустя некоторое время радист принял ответ из пароходства: «Теплоход Диксон КМ Фролову
Примите балласт выравнивая крена всех изменениях докладывайте немедленно».
Прочитав ее, капитан только вздохнул:

— Примите балласт! Да мы уже все закачали, что можно.— Он оглядел собравшихся на мостике встревоженных штурманов, первого помощника. — Товарищи, положение серьезное. По всем показаниям пробоины нет, а крен — налицо. Видимо, груз сместился. Гадать нам — некогда. Готовить спасательные средства!

Тут же он позвонил в машину стармеху и спросил, выяснилось ли что-нибудь о причинах крена и почему нет хода! Нет, старший механик ничего не мог понять. Машина, сказал он, крутит на полных оборотах.

— Товарищ капитан, разрешите на одну минутку спуститься в каюту, — попросил Виталий Павловский. — Там у меня... Я часы купил матери... — неумело соврал он.
Капитан хмуро глядел на него.

 За борт готовишься? Впрочем, иди. На минутку! — крикнул он вслед загрохотавшему по трапу штурману. Павловский, однако, побежал не в свою каюту, а палубой ниже. Не стучась, он распахнул двери — Валя Решетова, только что закончившая уборку в кают-компании, застилала постель на своей койке.

— Валюха, срочно одевайся. Потеплее! — выдохнул он, протягивая к ней руки. Она с неудовольствием отстранилась.

— Ворвался, как к жене. Что это с тобой! — крикнула она, испугавшись выражения его лица и того, как он, рванув двери ее рундука, протянул ей спасательный жилет.

— Надевай теплое, жилет и быстро наверх, и там, если что, прыгай сразу за борт. Прошу тебя! — он махнул рукой и, выскочив из каюты, оскальзываясь по накренившейся палубе, побежал к трапу.
«С ума сошел», — подумала Валя, которую вдруг охватил неодолимый страх. Сомневаться в серьезности сказанного не приходилось, но и поверить... Она торопливо надела на себя шерстяное белье, свитер и спасательный жилет. Глянув на верхнюю полку, сняла с нее коробочку с серьгами, подаренными в Гонконге Николаем Васильевичем, но тут же бросила их в рундук, представив, как будет выглядеть в серьгах, если придется покинуть судно. И тут, словно отвечая ее мыслям, по трансляции раздался глухой голос капитана:

— Водяная тревога. Команде занять места у спасательных средств.

Повесив микрофон, Фролов вошел в радиорубку.

— Передайте Бянкину: «Крен двадцать пять градусов».

— Товарищ капитан, может быть, SOS? — побелевшими губами проговорил радист, поворачивая к нему голову.

— Минуточку...— Капитан прошел в рубку. Сверху было видно, что борта судна уже черпают волну. На носовой и кормовой палубах и на ботдеке у шлюпок и плотов стояли моряки в оранжевых спасательных жилетах, готовые выполнить любой приказ для спасения судна.
Открыв дверь в радиорубку, он крикнул:

— Саня, давай SOS и координаты!

И в это время случилось то, чего боялись все. Судно медленно повалилось на борт, перешло угол заката... Попадали стоявшие в рубке люди. Капитан еще крикнул хрипло: «Все за борт!» И увидел, как оранжевые капли запрыгали с ботдека в море. Потом палуба опрокинулась на него — он упал, стукнулся головой о железо — и в глазах стало темно навсегда...

Коридор перед кают-компанией был пуст, в открытую на палубу дверь Валя Решетова увидела сине-зеленые волны, сплошь перекрывшие горизонт. Она скатилась по накренившейся палубе, выскочила на узкий спардек, там, растянувшись по всей длине надстройки, упираясь в фальшборт ногами, замерли моряки в оранжевых спасательных поясах. Носовая и кормовая палуба были залиты до трюмов, вздыбив, как яхта, левый борт, обреченный теплоход будто ждал последнего рокового толчка. Никто не слышал этого толчка, а случилось самое страшное: сместились от качки и крена тысячи тонн руды в трюмах — гладкие гранулы величиной с куриное яйцо. Они потекли, как горный поток, рухнули, как обвал, мгновенно погубив судно и большую часть экипажа.

Все это было так неправдоподобно страшно, что походило скорее на кошмарный сон. Словно во сне, услышала Валя Решетова команду откуда-то сверху: «Все за борт!» и, потеряв ощущение реальности, с замирающим сердцем оттолкнулась ватными ногами от планшира. Закрывая все небо, палуба падала на копошившиеся у борта фигурки. Со снарядными всплесками стукались о воду сорвавшиеся с креплений шлюпки, бочки, плоты, аварийные брусья, бухты тросов; Валя отчаянно молотила по воде руками, пытаясь уйти от низвергавшегося неба, — и выплыла вместе с десятком моряков. Борт перевернувшегося теплохода, тяжко ухнув, плюхнулся в двадцати метрах от них. Оглянувшись, она увидела блестящее днище, облепленное ближе к ватерлинии серыми ракушками. Громадные пузыри вспучивались у борта, и днище оседало между волн. Оно исчезло — и еще вздулись и лопнули пузыри, и закрутил их на месте водоворот, а через несколько секунд там, где был теплоход, уже бежали непрерывной чередой сине-зеленые валы.

Несколько перевернутых шлюпок, два ярко-оранжевых надувных плота да какие-то щепки раскачивались, расплываясь по морю, подгоняемые ветром и течением, — а спасательных жилетов стало еще меньше, и Валя увидела, как один из них прилип к плоту, перевалился, подминая под себя борт. Валя закашлялась, вода слепила глаза. Минуту спустя она увидела приблизившийся к ней плот. Третий штурман Виталий Павловский изо всей силы греб коротким веслом.

— Валечка, держись!

Подхватив под мышки твердыми, как крючья, пальцами, он втащил ее в плот. Внутри, под тентом, в оранжевом полумраке она свернулась калачиком. Вода, на ладонь покрывавшая мягкое дно, плескалась у рта; Валя стучала зубами. Виталий уже втаскивал еще кого-то, приговаривая:

— Давай, давай, Семен, давай, друг, вот так, хорош!

«Наверное, Сеня Костенко», — вяло подумала про себя Валя, но не открыла глаз, чтобы убедиться в своей догадке. По движениям и хриплому дыханию спасенного парня она поняла, что он тоже схватил весло и гребет вместе с Виталием.

— Братцы, держитесь, сейчас подберем! — кричал Виталий и снова дышал хрипло, со всхлипом, работая веслом.

7 апреля. Суббота. Токио.

Стоим на причале «Д» район Синагава. Солнце с утра. Шум реактивных самолетов: рядом аэродром. Туман и смог скрыл город, видны лишь строения на самом берегу. Пахнет гарью и апельсинами. Как надоедает эта заграница!

Начали выгружать контейнеры, вручил кому следует «Морской протест».
Прибывший по вызову японский доктор забрал в госпиталь Анатолия. Говорит, легкое сотрясение. Через неделю разрешит идти на родину пассажиром. Не раньше. Но почему же только через неделю, если «легкое»? Вежливо улыбнулся: «не очень легкое». Ох уж эти врачебные тайны!
Только что ушел агент Сонода. Он принес местные газеты. Сообщается: судами и вертолетами подобрано двенадцать членов экипажа русского теплохода “Диксон”. Десять из них погибли от переохлаждения, хотя выбрались на спасательные плотики и шлюпки.
Жесток океан!

(Из дневника капитана Н.В. Анисимова)



 
 
 

Л. Князев

Авралы, Авралы...

Рассказ

В моей судьбе было немало авралов — и на море, и на суше. Чаще всего они были дурацкими. Потому что авралы создавали сами люди.

Самые обидные из дурацких авралов случались у меня в юности, когда я только-только начинал плавать на морях-океанах. Почему обидные? Да потому, что, когда ты юнга, душа у тебя еще такая свежая, незачерствелая, ты так ненавидишь несправедливость... И каждый раз, когда тебя несправедливо унизят, заставят делать дурацкую работу, сердце, как говорят, кровью обливается...
Вот такой аврал случился, когда я работал на пароходе “Ола” в 1943 году. Старенький наш пароход послали в Америку, в Сан-Франциско, чтобы его там отремонтировать и переоборудовать под грузопассажирский и перевозить пассажиров по охотскому побережью.

Мне было уже семнадцать, работал я старшим рулевым матросом первого класса, а товарищи мои по палубной команде — помоложе. Кому — пятнадцать, а Мишаньке Сергееву — так и вовсе тринадцать. Малорослый такой, недокормленный — на берегу то голодуха! Станет Мишанька к рулю — до нактоуза голова не достает, приходится под него ящик подставлять, Но дело свое малышня делала, вкалывала, как требовалось, — и на вахтах, и в рабочей команде.

Пошли мы в Совгавань, взяли угля в бункер, двинули на Север. Идти надо было у Камчатки, дальше — на Алеутские острова, а, оттуда — на Калифорнию. Угля взяли в обрез. Старший механик говорит капитану, что, мол, надо бы с запасом, а тот побарски его отослал:

— Никаких запасов, ваше дело уголь экономить, война идет!

— Есть! — только и сказал стармех. А что ему говорить больше — специально выбирали таких послушных, назвали это “дисциплиной”.

А время было — зима. В Охотском море — шторм, в Тихом океане — штивает аж до салингов. Кое-как догребли до Камчатки. А ветер все в нос да в нос, еле гребет наша “Ола”, а уголь уже и кончается. Не дошли до Алеутских миль триста — уголь на исходе. Приходит стармех к капитану, говорит: так и так, угля нет. Тот раскричался, куда смотрели, надо было взять с запасом! А теперь — выкручивайтесь, иначе в военное время пойдете под трибунал.

— Угли не станет — и трибунала не надо, понесет нас на скалы, разобьет — и всех будет Нептун судить, — сказал стармех.

Тут-то капитан понял, что “трудности созданы”. Скомандовал:

— Объявить по судну аврал!

А что делать на аврале — стармех объяснил. Надо было использовать весь горючий материал, имевшийся на судне. Где такой есть? Ну, скажем, переборки в каютах деревянные. Ободрать! В трюмах паелы. Оторвать! Рыбинсы по бортам — тоже сорвать!

Шторм достиг двенадцати баллов, судно швыряет, вот-вот бортами или трубой черпнет. Крен по сорок-сорок пять градусов на каждый борт. А команде приказ: открывать трюмы, срывать паелы. Ночь. Холод. Лед.

Трюмы закрывались лючинами. Сверху лючин — брезенты в три слоя. Раскрыли — а волны-то плещут! В трюм вода попадает. Повернули судно кормой к ветру, чтоб не захлестывало, пустили нас, пацанов, в трюм, стали мы ломами отдирать толстые доски — паелы. Потом тут же пилить на куски, поднимать наверх, а там — носить в бункер и в топки вместе с остатками угля. И вот, друзья мои, тринадцати-пятнадцатилетние вкалывают, катаются от борта к борту. Только не игра — работа. Даже сражение. То и дело падают. Ушибаются, в кровь поразбивались. А надеяться-то не на кого!

Три дня и три ночи так работали. Спали прямо на решетках над кочегаркой. Только сменился, поел, упал на решетки, послал — уже будят: пошли!

Когда входили в бухту Акутан, американцы уже нас встречали. Все знали по радио, как нам досталось! К борту подошел углевоз, и американцы загрузили полные бункеры. Капитан говорит: пусть грузят и в трюмы. Стармех говорит: товарищ капитан, уже хватит с избытком. Капитан свое: хватит с меня авралов! Вы не умеете экономить, так грузите! Тем более, что не наш уголь, американский.

Хорошо. Нагрузились мы, пошли в Сан-Франциско, шторма как не бывало, бежит наша “Ола”, как по озеру. Пришли, встали у причала завода. И в бункере угля много, и трюм полный угля. В тот же день пришел представитель завода, говорит: господин капитан, мы скоро поставим вас в док, надо, чтобы трюмы были чистые.

— О’кей, — говорит капитан. — Почистим.

— Там у вас уголь, — говорит американец. — Выгрузите его лебедками?

— Лебедками не можем, — говорит капитан, — потому как котлы мы в связи с постановкой в ремонт вывели из эксплуатации.

— Ну, так мы вам кран подгоним, это не очень дорого.

— Кран не надо, — говорит капитан. — За кран надо платить золотом, а у нас — война. Надо экономить каждый доллар.

Собрали экипаж в столовой, капитан объяснил ситуацию, сказал, что есть такая задача, надо сделать аврал и выгрузить из трюма вручную весь уголь. На что послушная команда, а тут аж зубами все заскрипели. Ведь знали, что просил стармех не нагружать угля. Встал один кочегар, Молчанов.

— Я предлагаю в первую очередь поставить в трюм тех, по чьему приказу забросали трюм углем.

— Кого имеете в виду? — уставился на него капитан.

— Вас в первую очередь, — Молчанов направил на капитана свой кочегарский палец.

Побелел капитан.

— С вами разберемся, когда вернемся домой, а теперь слушайте мой приказ: всем - на аврал. Мешками выгружать, носить в бункер!

Открыли трюм, установили ручную лебедку, принесли мешки. Стали внизу насыпать, поднимать наверх, на плечах носить по палубе на ботдек, оттуда в бункер. А тут еще пошел дождь. Уголь течет по спине, по лицам матросов, кочегаров. А рядом стоит американский авианосец, оттуда моряки в блестящих плащах смотрят, как работают русские. Перебросить пришлось около трех тысяч мешков. Досталось по двести-триста на каждого. Насыпать, поднять вручную на десять метров, перенести-высыпать. Работали ночь, день и еще ночь, и еще день. Потом закончили.
Трюм после угля вымыли. Пришел американец, который говорил о постановке в док, посмотрел в трюм, покачал головой.

— Ужасно! Невозможно поверить!

— Мой народ умеет делать то, во что трудно поверить, — снисходительно сказал ему капитан.

— Здесь многие удивлялись, почему Россия побеждает Гитлера. Теперь я этому не удивлюсь. — Американец все качал головой. Кстати, — сказал он. — Должен извиниться, пришло указание, чтобы вас в док ставить потом, в конце ремонта, это месяца через два...
 



 
 
 

Л. Князев

Лицо бездны

Повесть
(в сокращении)
1
...
Поздний час на этом меридиане Планеты. Отдыхает в своих ячейках в каютах два десятка мыслящих существ, населяющих и обслуживающих сцепку-систему. Посреди холодного пространства тяжко и опасно раскачивается стальная коробка и летят от нее в дальние дали непрерывные сигналы, импульсы, недоступные измерению самыми совершенными приборами.
Занятый своими мыслями, Максим Ковалев перекрыл клапана льяльного насоса. Откачку воды закончил. Широко расставляя ноги, обошел горячий масляно-блестящий, могуче и мерно дудукающий главный двигатель японской фирмы Дайхатсу. Заглянул в токарку, хлопнул по пути крышкой ящика с ветошью и направился в центральный пост управления — ЦПУ.

И здесь вдруг пятым чутьем уловил что-то неладное, сверхопасное в окружающем его мире. Нечто невидимое, но страшное, заставившее кожу покрыться мурашками. Он ощутил опасность каждым нервом своего молодого и оттого по-звериному чуткого организма. Еще не понимая причины заполнившей его необычной тревоги, Максим шагнул к телефону, поскользнулся и едва не упал, схватившись за угол столика. Рванул трубку, набрал телефон мостика.

— Слушай, Леха, чего нас бросает не по-хорошему?

— Сейчас вызову капитана, — ответил дрогнувшим голосом штурман.

Максим с хрустом вставил в гнездо трубку, потянулся к вахтенному журналу и оторопел: подпрыгнув на столике, журнал полетел к нему навстречу. И переборка ринулась на него. Максима потянуло в сторону, как на крутом вираже. Он вцепился в поручни. В токарке загремела жесть, звякнули и покатились инструменты. Максим упал, больно стукнувшись о железо плечом и головой. Он не потерял сознания и оттого глазам не поверил, увидев прямо над собой палубу, а рядом — лампочку, которая гасла не сразу, а постепенно, как бывает перед началом киносеанса...

...

Оборвались нити. Ничего более не связывает с живым миром две перевернутые вверх днищами, соединенные смертным узлом посудины. Но вот что-то вдруг явилось. Совсем слабенький, неизмеримый никакими приборами, кроме души человеческой, сигнал пробился сквозь железо и толщу воды, летит на континент. Есть! Я жив, люди!
 

3
 

Вика, я жив.
Мама, бедная моя.
Больно ушибся.
Темно, холод.
Проклятая Система перевернулась. Я — в железном гробу. Максим Ковалев закрыл вахтенный журнал и выключил фонарик. В кромешной тьме стало заметно холоднее. А ведь двигатель еще отдавал тепло, что же дальше... Над головой и за бортами плескалась невидимая вода, отделенная железом корпуса. Внизу Бездна подступала к ногам, дышала ледяной утробой. Пахло горелым маслом и ржавчиной. Максим достал из кармана штанов шкертик и туго привязал коротенький простой карандаш. Счастье, что карандаш не вывалился из кармана, когда это случилось. Он включил фонарик, снова открыл машинный журнал и надписал на другой странице. “Вика, не знаю, зачем пишу. Наверное, я один живой на пароходе...”

Остальные — за переборками, он стиснул зубы, чтобы не клацали. Они рядом, но их уже нет. Наверное, парят в воде, как космонавты в модуле. Или застряли в дверях в последнем рывке на волю, когда эта коробка перевернулась. Не успели. Уткнулись в углах, вцепились в поручни, застигнутые волной. Каково им там было, когда эта сволочь сыграла оверкиль...
“Прощай, Леха, прощайте все! — крупно накидал он вздрагивающей рукой.
Навсегда.
Я знаю, уверен, меня спасут!
Выйду наверх и расскажу, как было.

...

“Стармех Гусев, ты прав, подлое слово ОКАЗАЛОСЬ вершит наши дела...” — Максим выключил свет, прислушался. Постукивали шпили артикапла. Они как два поршня с закругленными головками диаметром в два обхвата выдвигаются из бортов буксира и входят в гнезда в кормовом вырезе баржи. Теперь, когда Система перевернулась, пустая баржа не утонет, а шпили удержат на плаву буксир. Они будут удерживать его, пока не откажет гидравлика. Она скиснет рано или поздно, ведь масло уходит из трубки, и тогда шпили выскользнут из пазов, стальная коробка оторвется от баржи и, набирая скорость в падении, ринется вниз, в объятия пучины.

“Но это будет через сутки, не раньше, а к тому времени придут спасатели, я выберусь” — Максим протянул руку и, нащупав в темноте выдвижной ящик вахтенной тумбочки, бросил туда журнал.

Сцепил руки, зубы клацнули. Холод становился нестерпимым, мерзли уши.

Под ногами хлюпало. Осторожно переступая через невидимые трубопроводы, скобы и кабеля, он сделал несколько шагов по тому пространству, что еще недавно было подволоком машинного отделения, а теперь превратилось в палубу. В темноте добрался до ящика с ветошью. Включил фонарик — в дрожащем овале света вырисовалась откинутая крышка, раскиданные по трубам тряпки. Часть ветоши плавала в воде. Максим стянул замасленную вахтенную рубашку, и, выбирая тряпки подлиннее, стал наматывать их на себя. Расстегнул брюки, обмотал поясницу. Надел рубаху на спеленутое тело — почувствовал себя теплее.

Светя фонариком, вернулся к тумбочке, присел на жесткий угольник и снова выключил свет, сразу погрузившись в пронзительно-холодную тьму. А вверху, над днищем, рычало море. Жутью и холодом несло из тьмы под ногами. Не выдержав напряжения, Максим задрожал, заклацал зубами, вцепился обеими руками в железо и заревел во все горло.

— А-а-а-а! Будьте вы все прокляты! Мама! Мама, за что?

Прорвался сквозь железо и толщу тумана, полетел к земле такой тонюсенький, неизмеримый грубыми приборами позывной человеческого сердца. Мне плохо, мама! Вика, я жив и надеюсь! И две женщины: одна совсем юная — в городе на берегу океана, другая, уже уставшая, на склоне жизни в далеком белорусском селе неосознанно приняли сигнал беды и встревоженные непонятной тоской, забыли на время все дела, устремились мыслям и к тому, от кого прилетела смутная весть.
 

4
 

...Как бы далеко ни находился экипаж, один раз в сутки судовой радист посылает в эфир стандартное извещение для родного пароходства. Дежурный оператор зафиксирует этот факт в специальном журнале, начальник смены убедится, что служба его на высоте, и утром диспетчер, отвечающий за работу данной группы судов, сможет доложить начальнику пароходства, что все в его епархии идет нормально. Если же с одним из судов произойдет страшное и непредвиденное, то именно отсутствие радиосвязи будет первым знаком беды.

В ночь, когда волна перевернула баржебуксирный состав и очередное сообщение с него не поступило (да и не могло поступить!) в радиоцентр пароходства, дежурный оператор Люся Щелгунова, молодая, но уже обремененная заботами женщина, на секунду встревожилась. Отчего бы это? Она глянула на часики: до конца смены оставались минуты. “Ну, Толик, получишь ты от шефа мощный втык”, — подумала Люся о знакомом ей радисте буксира. После чего аккуратным мелким почерком внесла в журнал запись: “На связь не вышел”. Теперь ей следовало бы немедленно доложить о происшествии начальнику смены, но Люся подумала, что, быть может, Толик еще опомнится и пришлет радиограмму и не стоит его зря подводить докладом.

...

— Серегин, — заместитель положил на стол перед начальникам листок радиограммы. — Вот он прислал три дня назад, после выхода из Южного...

— ЗАГРУЖЕН НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНО... СНИЗИЛО ОСТОЙЧИВОСТЬ... СЛЕДУЮЩИЙ РЕЙС ПРОШУ ПРИНЯТЬ МЕРЫ ПЛОТНОЙ УКЛАДКИ ЛЕСА... — прочел Юрьев.

— Вы мне говорили об этой радиограмме? — поднял он глаза на заместителя.

— Разумеется, еще до диспетчерской.

— Так... — Юрьев и сам уже вспомнил, что разговор насчет плохой загрузки возникал. И не первый раз. И не только на этом “Большекаменске”. Но жалобы шли, начальник порта получал из управления строгие внушения, а далее все продолжалось привычным порядком. Как-то само собой возникло и жило подспудно мнение, что поскольку баржи строили японцы, то они наверняка сделаны с большим запасом остойчивости. Как говорят на флоте, с “поправкой на дурака”. Потому и не тревожились особенно. И пока — проходило.

— Но что же с ними могло случиться? Не перевернулись же они, черт возьми, как тот “Тикси”!

— Будем надеяться, — сказал заместитель, думая об этой трагической возможности.
 

5
 

В адрес всех судов, находящихся в районе предполагаемой аварии “Большекаменска” полетели радиограммы с приказом произвести радиопоиск и визуальное наблюдение за морем.
 

6
 

— Стоп, стоп, обожди, ребята, — твердил себе Максим, пытаясь унять сотрясавшую тело дрожь. — Если умереть, так не со страха. Живой я? Живой. Воздух есть? Вот он, кругом меня. И шпили артикапла еще в гнездах, держат буксир в корме этой посудины, а она никогда не утонет, это уж на сто двадцать процентов. Чего это я дрожу? Ну, случилось. Парням — конец, плавают здесь, рядом. Темно. Страшно. Перестань дрожать! — крикнул он. — Аллен Бомбар сказал: Моряки, вас губит не Бездна, а страх. Точно. Так и свихнуться недолго. “Маму” закричал, видите ли! Мама, дружок, свое для тебя сделала, теперь ты трудись для нее, понял?

Он с трудом поднялся, подсвечивая фонариком, дошел до двери в ЦПУ. Ручка была глубоко в воде. Поежившись, он стянул с себя робу, размотал тряпки, попробовал ступней ледяную воду и, не раздумывая более, погрузился с головой. Нащупал ручку, потянул — она не поддалась. Вынырнул, хватил воздуха — и погрузившись снова рванул, что было силы. Стальная ручка обломилась... “Ай да я!” — угрюмо подумал он, отбросив булькнувший обломок. Дрожа всем телом, оделся, обмотался ветошью. Дверь в мастерскую электрика оказалась доступнее. Он порыскал среди рассыпанных инструментов и приборов, обнаружил еще один фонарик. Потом прошелся по тесному пространству своего отсека, прикрутил пробку топливного танка и приемные клапана кингстонов, через которые быстро уходил воздух. Теперь согреться. Он сильно закрутил руками, словно хотел вылететь из стальной могилы. Десять, двадцать, сто, двести раз... В ту и другую сторону. Уронил уставшие руки, потом ожесточенно, с напряжением закрутил ими в обратную сторону. Досчитал до трехсот, взмок, как после хорошей пробежки. Утер пот со лба, отдышался. Теперь — приседания. Десять — тридцать — сто. Достаточно для первого раза. Долго поправлял размотавшиеся тряпки. “Так, хорошо. Буду делать зарядку через каждые три часа”, — сказал он в темноту. Звуки упали, словно камни в трясину. В ответ дохнуло глубоким холодом. Ему снова стало жутко. И тотчас в ушах заплескала вода. Там, поверх днища, и внизу. Вода вытесняет, сжимает воздух и поднимается все выше. Воздух все плотнее, и дыхание его стало чаше.

Сколько я продержусь? Он включил фонарик — был девятый час. Четверть девятого утра. Теперь я уже сменился бы с вахты и побыл под горячим душем. Потом позавтракал. Маринка поворчала бы, что тянутся эти черти — вахтенные, но, так, больше для виду — она добрячка. Подала бы селедку и отварную картошку, в понедельник это дают на всем флоте от Белого моря до Тихого океана...И ненароком задела бы меня, наклоняясь над столом. Все, Маринка, с этим покончено, извини, у меня другая... Он спохватился, что думает о Маринке, как о живой, а она теперь там, за переборкой. И проснуться, наверное, не успела. Проклятая коробка! Кто же знал, что все так будет! — заскрипел он зубами.

Но есть совсем не хочется. Он потянулся к перевернутому ящику, при свете фонаря раскрыл журнал, глянул на часы и стал писать.

“8-20. Вода прибывает. Не страшно, знаю, помощь придет...”
 

7
 

Он перестал писать, застыл, вслушиваясь в хлюпающие звуки внизу, сбоку, вверху. И какие-то странные, глухие постукивания у борта. Передернул плечами. А что если кто-то еще остался жив? Не в каютах, а там, на поверхности, на днище? Мог же Лешка выпрыгнуть, когда баржа повалилась? И ухватиться в воде за бревно. Десять тысяч кубиков развалились там, на поверхности океана, не хуже, чем во время лесосплава, почему бы не ухватиться? Да и шлюпки наверняка вынырнули, сорвались с кильблоков, они же с воздушными ящиками! Кто-то мог влезть в них, и сейчас мерзнет там, как я, и ждет помощи. Но там светло, там уже утро! — Отшвырнув журнал, Maксим метнул лучом фонарика по борту. Овал света, прыгая, скользил по решетке шпангоутов. Порыскав светом, Максим обнаружил торчавший из-под воздушной трубки гаечный ключ, схватил его и ожесточенно застучал по стальной обшивке.

— Эй, кто там живой! — закричал он изо всех сил.

Прислушался. И не веря еще себе, с обвально нахлынувшей радостью услышал, как что-то корябнуло там, вверху, по днищу, потом раздались три глухих стука. И еще три после паузы. Снова царапнуло — и еще стук, ритмичный, зовущий.

— Есть! Есть живые! — Он стал бить ключом изо всей силы, высекая искры. Ударился больно пальцами, торопливо приложил ушиб к губам, застучал еще и еще.

В ответ снова поскребли и легонько, ритмично стукнули три, потом четыре раза. Он напряг слух, но не уловил человеческого крика. Ничего, ничего, крик он может и не услышать, там ветер, волны, какой уж там человеческий крик. Но главное — они живы, я не один? Кто же там? На вахте на мостике был чиф, Леха, Алексей Александрович Исакин, хоть и старпом, но молодой еще парняга, крепкий, нет и тридцати, такой вынырнет, ухватится! И с ним, кажется, Коля Панин. Да, Панин, матрос, ему нет и двадцати трех, но прошел огни и воды в Афгане, крепкий, как мореный дуб, такого сразу не угробишь, нет, ребята, шалишь! А может, и начальник рации с ними? Еще бы Петр Сергеич спасся, вот бы дело. У него две дочки, одна невеста, другая — лет на десять моложе. У чифа — дочь, у Панина — не знаю, есть ли кто. Наверняка есть девчонка, если не здесь, то на Западе. Хотя что мне за дело до его девчонки, пусть мы спасемся, а там все будет как надо. И жены, и невесты найдутся... Да, Леха должен спастись, подумал он. Взял и выскочил, это же не из машины. Так что Леха жив. Не холодно тебе, Леха, там, наверху? А Коля — с тобой? Ниче, ребята, сдюжим, как говорил мой дед... Мне здесь полегче, нет ветра, зато и свету нет. Сдюжим, ребята, не боись! Спасались же моряки в конвойных рейсах? Торпеда шарахала в борт, или бомба разламывала пароход напополам и все оказывались в ледяной каше. По часу плавали, пока подберут, ничего, терпели. Вы же на шлюпке. А я так и вовсе в уютной квартире, ни ветерка!

— Живем, ребята! — заорал он. Стоп. Теперь главное — дождаться, пока нас хватятся. Сначала — радиоцентр не получит очередной шифровки, девчата кинутся к начальнику, он — в службу мореплавания, дальше — к начальнику пароходства. Хотя откуда мне знать, может, сразу к начальнику пароходства? Уже хватились теперь, радиограммы-то нет? Нет. Сейчас всем пароходам дадут наши последние координаты, все, кто близко, повернут к нам. Обнаружат, поднимут из воды сначала тех, кто наверху, а потом — меня. Когда? В крайнем случае, через три-четыре часа. Вот так, ребята, все! Все!

А я, салага, запаниковал. Хорошо, что никто не слышал, как я здесь выл. Моряки в беде не оставят. Наши парни! Не паникуй, брат Ковалев. Но ничего, в журнале пишу все, как надо. Зачем? А что, прибегут после ребята из конторы, начнут интересоваться, что и как, я им журнал — читайте. И все здесь разрисую, чтоб знали, как все было. И не кричали кругом: система непотопляема! Пора бы знать, мальчики, непотопляемых систем нет. “Титаника” тоже расхвалили, а он нырнул.
А еще я напишу для Вики. Виктории. Будем потом читать, вот заахает! Не поверит, что высидел в таком холоде. За бортом было минус пятнадцать, когда я заступал на вахту. Теперь близко к этому и здесь. Да, Виктория, температура — минус, а я в одной рубашечке. Вот и шпангоуты обмерзли — дотянулся он рукой до глазурованных льдом балок. Бр-р-р! Надо еще ветоши, еще.

Светя фонариком, он подобрал распавшуюся при переворачивании ветошь, стал расталкивать ее в брюки и под рубаху, обмотал шею, обвязал и голову, уши. Обхватил себя руками, сел, прислонился к тумбочке, закрыл глаза, чтобы не видеть непроницаемой тьмы.

Вверху кто-то продолжал постукивать по обшивке. Дают мне знать, что все о-кей, отмечал он в полудреме. Да, я жив, Виктория. Вот будет смеху, когда встретимся. Простужусь? А для чего я каждое утро принимаю ледяной душ? То-то. Максимка — ого-го! Эх, наговоримся досыта! Как в тот раз, в “Икарусе”, когда я чуть не сцепился с твоим толстым Дмитрием. Ну, не с твоим, конечно, теперь вот ему! — свернул он в темноте три пальца. И ты обозвала стармеха Квазимодой. Ну ты даешь, Вика!

А дальше мы поняли друг друга, точно? И я пришел к тебе после рейса. И ты познакомила меня с родными и проводила в порт. И здесь мы в первый раз поцеловались... Целая жизнь прошла. То было перед Новым годом, а сегодня — десятое января. Да, целых двенадцать дней.
 

9
 

Максим очнулся от боли в ягодице. Стальной угольник продавил невеликие запасы его плоти до самой кости и нога занемела. С усилием разогнувшись, Максим поднялся и принялся кое-как разминаться. Растер ногу ладонями, покрутил головой. Хрустнули позвонки, в левом, ушибленном виске больно запульсировала кровь.

...

— Точно. Живы будем — не помрем, — сказал Максим, обнимая и растирая себя руками. Включил фонарик, повел лучом — и охнул: борта, днище, детали набора обросли толстой, в три пальца “шубой” сверкающего инея.

— Могила! — Он зашелся в кашле. Фонарик трясся, прижатый к груди, желтое пятно, меняя форму, скакало, выхватывая из темноты лоснящиеся льдом поверхности механизмов, кабельной трассы, переплетенье трубопроводов. “Ну почему мне, мне это досталось! — билась потрясенная мысль. Уж лучше бы сразу. В бою, в дорожной катастрофе, но не так, не так! Мама, мама, что мне делать? Что будет с тобой, когда узнаешь?”

Фонарь погас, а он заходился кашлем, рычал, скрипел зубами, бил голыми кулаками о железо, пока не изнемог.

Встал, попытался успокоиться. Прислушался... Отчетливо различил постукивание в днище и борт! Есть! Кто-то там, наверху еще жив, как и я! Что же я о них-то забыл, ругнул он себя. Подают же мне знак, ждут ответа, проверяют, жив ли. Им тоже надо, чтобы я жил. А не выл здесь, как запертый в камеру позорный наркоман. Стучат! Наверное, тоже греются. Они-то не замерзнут, они же в полушубках на мостике, русский полушубок — не пижонская “аляска”, не подведет!

Но голосов почему-то не слышно. Неужели такой толстый металл? Сколько здесь? Миллиметров пятнадцать, не больше. Хотя там ветер, не услышишь. И меня они не услышат, только стук. Ощупью Максим отыскал ключ. Испуганно ухватился за него — ключ сдвинулся на край плиты. Еще бы толчок — и булькнул в темь. Чем тогда буду подавать сигнал? Больше такого не допущу, — пообещал он себе. Включив фонарь, приблизился к заиндевевшему, мохнатому борту, постукал ключом по шпангоуту. Ледяная пыль прыснула холодом, осыпала инеем лицо и плечи.

Сверху ответили: тук-тук-тук! Не звонко бьют, не железом, но настойчиво, неутомимо. Молодцы, ребята, стучите не переставая, стучите изо всех сил, грейтесь, чтобы не застыть в шлюпке. Теперь вы точно знаете, что я здесь, когда придут спасатели, не оставите меня...

Когда они придут? — снова задал он себе вопрос и сам ответил: скоро. Направил свет на циферблат ручных часов, было около половины третьего. Уже прошло и время обеда, а я не хочу ни есть, ни пить. Это хорошо. Но если и появится жажда, потерплю, не страшно. День, сутки выдержу, а ждать придется куда как меньше. И время, надо сказать, бежит быстро: чуть прикорнул — и уже обед. Не успею намерзнуться — подойдет какой-нибудь пароход или, еще лучше, спасатель. Еще час — другой работы — и выволокут меня из этого саркофага. Вот будет радость! Эх, ребята, ничего вы не поймете, пока не попадете вот так, на край Бездны, где только расслабься — и гуд бай. Но я продержусь, будьте уверены. Будь уверена, Виктория, хоть твой (бывший твой) мужичок назвал меня “смирным”, характера у меня хватит!

Итак, через час — максимум два они подойдут и освободят меня. Каким образом? Да очень просто. Что-то, однако, заставило его мысль запнуться. В самом деле, как? Если подойдет обычный пароход, они легко подберут парней в шлюпке, а меня? Но нет, будет спасатель, он же рядом, мы недалеко ушли? Получили радиограмму, врубили машину на всю железку — и вперед! Нет, не сразу. Им надо пробуксировать несколько понтов. Предположим, немного опоздают, но зато приведут понтоны. Заведут концы под корпус, чтобы удержать на плаву в случае нарушения сцепки. А после сюда спустится дядя-водолаз в медном скафандре. И с собой захватит еще один костюм, для меня... Или нырнет парень в легководолазном костюме с баллонами и доставит кислород для меня, я знаю, как обращаться со снаряжением, зря что ли ныряли в мореходке...

А вдруг не будет костюмов? — спросил он себя тревожно. Ну, шутите господа, какой же СПАСАТЕЛЬ, если нет костюмов? А если ОКАЖЕТСЯ? Ему представилась усмешка стамеха Гусева: “У нас так заведено: вначале “сделаем!”, а потом — “простите, ОКАЗАЛОСЬ!”, а потом — “ПОЛУНДРА!”. Хорошо, пусть ОКАЖЕТСЯ невозможное, что нет костюма. Не верю в такую чушь, но пусть! Тогда, товарищи, вы пригласите своего сварщика — и спокойненько прорежете мне дверь в борту — и я выйду наружу. Замерзший, но невредимый, зовите корреспондентов, дам интервью: “12 часов наедине с Бездной!” Хе-хе, учить что ли вас? — засмеялся он. На, товарищ стармех. Неверующие с комплексами — не требуются. Нет вакантных мест, так что простите. Мы — оптимисты! Вместе с Викторией. Нас не напугаете... И учить вас не будем, делайте свое дело — и все будет в порядке. Я так, между прочим, подумал — и то, сколько вариантов спасения, а вы же специалисты. Думайте, спешите! О катастрофе вам давно известно, не мешкайте, я жив и хочу наверх. Чаю хочу, индийского, ребята!

Максим направил луч фонарика себе под ноги — и отшатнулся. Блики отразились от мелких, пляшущих волн: ему показалось, в лицо масляно ухмыльнулась БЕЗДНА. Хихикает, стерва, приближаясь к ногам!

Мрак, ужас, безысходность разом отмели поддерживавшие его мысли. Бездна надвигается со всех сторон. стискивая дыхание, пронизывает смертным холодом. И всего лишь полтора сантиметра металла отделяют меня от неба! Господи, только бы вырваться! Неужели правда, что рукой протяни - свежий воздух, солнце, земля, автобусы, люди! Там Виктория, осветившая мне мир двенадцать дней назад. Ведь было же, было все наяву!
 

11
 

Как ни добротно сработан корабль, но есть неплотности в заклепках, сварных швах обшивки и воздух, сдавливаемый снизу Бездной, находит их, вырывается на волю. Медленно, но неотвратимо, как смерть, поднимается вода в машинном отсеке. Сначала она затопит подволок, потом трубы, кабеля, механизмы, поднимется мне до колен... Воздух! — вспомнил он. У меня много воздуха в запасе!

Подсвечивая начинающим тускнеть ручным фонариком, Максим кое-как добрался до баллонов со сжатым воздухом. Словно лаская, провел ладонью по обмерзшим, круглым бокам. Спасибо инженеру, придумавшему запуск двигателя сжатым воздухом. Открывается вот этот клапан и воздух, стиснутый до давления в тридцать атмосфер, вырывается из стального сосуда, как веселый джин из бутылки. Он прорывается в цилиндры дизеля, давят на поршни, крутит коленчатый вал — а форсунка вспрыскивает топливо — и разбуженный джином дизель рявкает во всю мощь цилиндров, подкармливаемых распыленными порциями соляра.

При желании воздух из баллонов можно употребить и на хозяйственные нужды — вот он, другой трубопровод и насадка на нем, куда удобно подключить любой пневматический инструмент. Спасибо тебе, инженер, но сейчас мы употребим джина для незапланированного дела!

Максим раскрутил маховик баллона. С клекотаньем вырвалась из баллона тугая струя. Мгновенно расширяясь, воздух сильно охлаждался, и по известным Максиму законам термодинамики снеговая шуба на бортах вырастала на глазах. Зато восстановился запас, вытесненный Бездной, и Максим злорадно потыкал лучом себе под ноги: “Что, не вышло, стерва?”

В левом ухе у него закололо — Бездна прессовала пространство. Ничего, потерпим, матушка!
— Кха-кха, не нравится? — злобно закашлялся Максим. Он вернулся к своему месту, достал из ящика журнал.

ДОРОГИЕ, ХОЧУ К ВАМ НАВЕРХ
НЕ ВЕРЬТЕ ТЕМ, КТО ГОВОРИТ,
ЧТО ББС НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАЕТСЯ!
ДУМАЮ: ПОЧЕМУ НАРУШИЛАСЬ
ОСТОЙЧИВОСТЬ?
 

13
 

Советский теплоход “Байкаллес” был на выходе из японского порта, когда представитель полицейской службы, взбежав по парадному трапу, прошел к капитану и протянул ему свежий номер газеты “Джапан Таймз”, сложенный так, что в глаза бросался снимок: темная поверхность моря и на ней две белесые сигары или перевернувшиеся вверх брюхом рыбы — два предмета — один за другим.

— Неважные новости, мастер, но я счел долгом доставить их вам, - сказал полицейский, показав испорченные зубы. — Снимок сделан самолетом нашей береговой обороны и тотчас доставлен в газету.

Капитан разом охватил взглядом бесстрастное сообщение репортера:

— SOVIET TUGBOAT SPOTTED CAPSISED. JAE MARITIME SAFETY AGENCY HEADGUARTERS HERE SAID, A SOVIET TUGBOAT WAS SPOTTED CAPSISED IN THE SEA ABOUT 360 KM. OFF AOMORI PREFECTURE. THE BOAT WAS BELIVED TO BE THE “BOLSHEKAMENSK” TOWING LUMBER BARGE FROM PORT JUZHNIJ. THE FATE OF THE 19 CREWMEMBERS WAS NOT IMMIDIATELY KNOWN. THE LUMBER BARGE WAS ALSO BELIWED OVERTURNED OFFICIALS SAID.
(— Обнаружен советский перевернутый буксир. Как сообщает Приморская служба безопасности, в Японском море обнаружен перевернутый советский буксир примерно в 360 километрах от префектуры Аомори. Предполагается, что этот буксир “Большекаменск”, толкавший большую баржу с лесом из порта Южного. О судьбе 19 членов команды пока ничего не известно. Баржа с лесом также перевернута, сообщают из службы.)

— Вы умерены, что здесь нет ошибки? — спросил он.

— Японские газетчики не могут допустить себе такую роскошь, как неточность, — сказал полицейский. — Боюсь, что ваши спасатели еще не обнаружили место катастрофы... Он глянул на помрачневшее лицо советского капитана и вздохнул. — Извините, мне пора, там пришла швартовая команда.

— До свиданья, спасибо, — рассеянно ответил капитан, после чего быстро прошел в радиорубку. Начальник рации сидел за своим столом, подшивал для отчета бумаги.

— Начальник, сейчас, как только выйдем из порта, передай срочно аварийную в Приморск. — Кажется, погибли наши на ББС...
 

14
 

Непослушными пальцами Максим сдвинул выключатель на ребристом теле японского фонарика. В неярком свете разглядел циферблат на запястье. Так, уже двадцать с лишним часов я здесь, — пробормотал он непослушными губами. — Долго я терплю, братцы, долго. Уже и батарейки садятся, а сердце мое все стучит.

И надеюсь... — Он раскрыл журнал, охватив карандаш кулаком, написал крупно, коряво:

ВОЗДУХ ИЗ БАЛЛОНОВ ВЫТРАВИЛ. ДУХОТА,
БОЛИТ ГОЛОВА.
БАТАРЕЙКА КОНЧАЕТСЯ.
ПЫТАЛСЯ ПОПАСТЬ В ЦПУ, НО ТАМ ВОДА.
ГДЕ ВЫ, ЛЮДИ, ПОЧЕМУ ТАК ДОЛГО?
НО Я ВЕРЮ, НАДЕЮСЬ!

Захлопнул журнал, подбородком двинул кнопку выключателя. Двадцать часов. Сколько же времени вам надо, братцы? Радист выходит на связь регулярно. В ноль часов он не вышел, потом... Потом — все. Значит, в двенадцать вы не поймали наших позывных, подняли тревогу. 3апросили — ответа нет, дали команду на суда поблизости по последним координатам. Послали спасателя. Ну, пусть еще шесть часов. Всего — четырнадцать, пусть шестнадцать. Но я здесь уже двадцать!... Или я не так считаю, идя в этом мире все идет не так? Максим постучал кулаками по заснеженной крышке насоса, бил до боли. Ну ладно, мне еще больно, я жив. Я терплю, братцы!
 

16
 

ТЕПЛОХОД “РУБИН” АВАРИЙНАЯ ЧЗМ МЕЛЬКОВУ ПО СООБЩЕНИЮ ЯПОНСКОГО РАДИО ПЕРЕВЕРНУТОЕ СОВЕТСКОЕ СУДНО ДРЕЙФУЕТ СЕВЕРНОЙ ОКОНЕЧНОСТИ ОСТРОВА ХОНСЮ ТЧК САМОЛЕТ ЯПОНСКОГО АГЕНТСТВА ОБОРОНЫ ОБНАРУЖИВШИЙ СУДНО СООБЩИЛ ЧТО НЕТ НИКАКИХ ПРИЗНАКОВ НАХОЖДЕНИЯ НЕМ ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА ТЧК ЯПОНСКИЕ ОФИЦИАЛЬНЫЕ ЛИЦА ПРЕДПОЛАГАЮТ ЧТО СУДНО БУКСИР БОЛЬШЕКАМЕНСК КОТОРЫЙ ТОЛКАЛ БАРЖУ ЛЕСОМ БОРТУ 19 ЧЛЕНОВ ЭКИПАЖА ТЧК КАПИТАН

TOKIOMORFLOTPRIMORSK
PLS ACCEPT OUR DEEPEST SYMPATHY IN CONNECTION WITH THE TRAGEDY, OCCURED TO PUSHER BARGE “BOLSHEKAMENSK” WE PRAY THAT ITS CREW IS ALIVE AND WILL BE RESCUED IMAMURA PRESIDENT
(Из Токио в Приморск. Пожалуйста, примите наши глубокие соболезнования в связи с трагедией, постигшей буксир-толкатель “Большекаменск”. Мы молимся за то, чтобы увидеть живой и спасенной команду судна. Президент Накамура).
 

17
 

Вячеслав Николаевич Гусев положил трубку и кивнул парню за столом в конторке начальника причала.

— Благодарю.

— Ю ар велкам ( Всегда пожалуйста), — сказал парень, снова склоняясь над бумагами.
 

18
 

В восемнадцать часов экипаж спасателя собрался в столовой за только что убранными после ужина и чисто вытертыми столами. Два с лишним десятка моряков, не занятых на ходовых вахтах, выслушали капитана, зачитавшего трагическую радиограмму.

— Часам к шести утра будем на месте, товарищи, — говорил капитан. — К этому времени службам быть в полной боевой, работа предстоит авральная, видимо, и буксировка перевернутого судна в наш порт. У меня пока все, прошу вопросы, предложения. — С непроницаемым напряженным лицом сел он за первый стол, рядом с помполитом, хмуро черкавшим заметки на листке бумаги.
Замкнутые, отрешенные сидели здесь же штурмана и механики.

— Я слушаю, моряки, — с ноткой привычного начальственного раздражения напомнил капитан. — Или все у нас в полном порядке? Нечем поделиться, посоветоваться с товарищами?

— А что известно насчет команды, товарищ капитан? — подал голос моторист Васютин, устроившийся на наибольшем отдалении от начальства. При его вопросе зашевелились остальные моряки, по лицам двух женщин — дневальной и буфетчицы, сидевших особняком от других на выходе из столовой, волной прошло и застыло выражение сострадания и извечного женского сочувствия несчастным.

— Ничего не известно, товарищи, но, сами понимаете, надеяться практически не на что, — капитан махнул рукой. — Если произошло переворачивание, учитывая, что температура воды — минус два-три градуса Цельсия... Одним словом, что я могу сказать? Будем делать все, что от нас зависит, чтобы спасти людей, если есть еще возможность, и затем технику.
 

19
 

Один фонарь уже не включался, другой еле-еле светил. Максим Ковалев, тоскливо и непрерывно скуля, выпростал руку из под мышек. Трясясь всем телом и головой, как паралитик, он открыл вахтенный журнал, поймал на груди прыгающий карандаш.

НЕ ХОЧУ!
ПОГИБНУТЬ В БОЮ ЗА РОДИНУ,
НО НЕ ЗДЕСЬ, НЕЛЕПО!
НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!
БЫЛ БЫ ЯД — ОТРАВИЛСЯ
ПОВЕШУСЬ! НАДЕЖДЫ НЕТ!

Оттолкнул от себя журнал, фонарик. Цокнув о железо, тот сразу погас. Наступила полная тьма. Бездна нагнетала духоту и холод.

— Все, конец, — сказал он себе с тоской. Говорил, но сам еще надеялся на что-то. Нет, все. Сколько я здесь? Двое суток. Где же вы, долбанные друзья-моряки?

Никакой ад не сравню с этим. Что там страшного — жариться на сковороде, кипеть в котле? Берите меня, кидайте в котел! Лишь бы не этот холод, жажда. — Он провел опухшим языком по сухому небу, попытался сглотнуть — боль перехватила горло. Боль укрепилась и росла. Ломило в груди, под лопатками, болью разрывало мышцы шеи. Он дышал часто, с сипеньем, а воздуха не хватало. Врачи скажут: крупозное воспаление легких, начнут колоть. Какие врачи? Кто там скажет, с ума я сошел? Мама, мамуська, мне плохо! — стонал он, скулил, как прикованный к цепи пес. Засунул поглубже ладони под тряпки, закрыл глаза. Под ладонью трепыхалось сердце. Бедное, ты все еще стучишь, работаешь неутомимо, прогоняешь по жилам холодеющую мою кровь. Зачем? Заснуть бы и не проснуться, как ямщик в степи. Почему я не умираю, кто приговорил меня, за что?

Он крючился на стальном сиденье, время от времени сшибая плечом и головой бахрому инея с механизмов. Холод и жар терзали изболевшееся тело, злорадно плескала под ногами наступающая тьма, и ему слышалось, как она хлюпала одно слово: “мой, мой, мой...”

...

— Виктория! — крикнул он и упал, цепляясь неразгибающимися пальцами за ледяное железо. — Виктория... Стоя на коленях, он уперся лбом о шпангоут. В ушах бешено стучали молоточки. Боль пульсировала в многочисленных ушибах, в воспаленном горле, в груди. — Я не сдамся, Виктория! — прошептал он. — Умру, но не сдамся. — И тут молоточки застучали сильнее, четче, и лоб ощутил явственное дребезжание железа. Стучат? Неизвестная сила спружинила изможденное тело. Он лихорадочно зашарил рукой. Ключ! Где ключ! Вот он, милый. Хорошо, что я не дал его проглотить тебе, стерва, — погрозил он в глубину. — Схватив ключ, что было силы застучал по борту. И тотчас снаружи ответили: “чак! чак! чак!”

— Я жив, ребята! Я сдюжил, Виктория! — заорал он, пьянея от ясного предчувствия близкого освобождения. Нет, не напрасны были мои муки! Не взяла, не взяла меня, стервоза! — кричал он себе под ноги. Трудно, правда, было назвать криком сипение, исходившее из перехваченного болезнью горла.

20
 

Спасатель пришел не первым к месту кораблекрушения. В прошедший день и вечер по распоряжению из пароходства свернули с проложенных курсов и побежали к указанным в радиограммах координатам еще двенадцать теплоходов разных пароходств и портов приписки. Как близкие родственники, в печали и недоумении толкущиеся вокруг гроба с телом покойного, нестройной группой собрались на небольшом пространстве моря железные мастодонты, вновь убеждаясь в своей уязвимости перед лицом всемогущей, враждебной Бездны.

В пароходство, где уже был создан штаб спасательной операции, летели радиограммы с докладами, что продолжавшиеся весь день поиски людей с потерпевшего катастрофу буксира не дали результатов. Обнаружен лишь перевернутый спасательный бот японского изготовления. Его подняли на палубу теплохода и после тщательного, обследования установили, что он принадлежал “Большекаменску”, однако никаких признаков пребывания на нем людей не зафиксировано. Из штаба поступило распоряжение всем судам оставаться на месте катастрофы и оказывать необходимую помощь прибывающему спасателю, капитан которого Серегин назначается старшим при проведении операции.

На рассвете Серегин, не уходивший с мостика всю ночь, приказал спустить бот и обследовать перевернутые суда. Затарахтел запущенный мотористом движок, ныряя и раскачиваясь на острой зыби, бот обошел спасатель и направился к дрейфующей среди моря мертвой Системе. Четверо моряков в блестящих касках и оранжевых спасательных жилетах поверх непромокаемых костюмов смотрели на две увеличивавшиеся по мере приближения возвышенности, странно неподвижные среди толчеи воли.

— Гляди, ребята, там еще одна шлюпка, — обратил к остальным мокрое лицо моторист Васютин.

— На шлюпталях держится, — сказал сидевший за румпелем старпом. — Лещенко, придержи бот! — Он плавно повел румпелем, подводя бот к грязно-алому днищу буксира. Матрос зацепился отпорным крюком за бортовой киль, оглянулся на старпома.

— Может, выберусь?

— Давай, осторожно.

Бот привязали пеньковым концом. Следом за матросом на днище вскарабкался третий электромеханик. Сорокапятометровая туша буксира, выставившая в небо насадки винта, походила на перевернувшуюся лапками вверх утку. Корма едва заметно покачивалась на шарнире артикапла, удерживающем нос буксира.

— Ну что, чиф, здесь все в порядке, — сказал электромеханик, обойдя днище. — Думаю, вполне можно буксировать, не оторвется, если воздух не выйдет.

— Надо наладить поддув, — сказал старпом. — Просверлить в борту отверстие, вставить шланг и работать компрессорам по мере надобности.

— Здесь толстая обшивка, не просто и сверлить, — сказал Васютин. Наклонившись, он достал из ящика молоток и постукал по борту в одном, другом месте. Миллиметров двадцать, не меньше, — определил он по звуку и постучал еще раз. И вдруг лица у всех четверых вытянулись. Изнутри судна раздался ответный стук.

— Живые! — крикнул старпом. — А ну стучи, Володя!

Моторист постучал — в ответ затрещали частые, настойчивые удары. Так стучат в железную дверь тюремной камеры доведенные до отчаяния узники.

— Братцы, там люди! — крикнул Лещенко. Он упал на колени и, наклонившись к заросшему ракушками днищу, крикнул:

— Эй! Кто там есть?

Все замолкли, прислушиваясь. Ответа не последовало. Старпом, выхватив у моториста молоток, стукнул раз и после паузы — три раза подряд. В ответ повторили: “тук”... “тук-тук-тук...”
 

21
 

Известие о сигналах изнутри буксира разом перечеркнуло подготовленный на совещании и утвержденный Штабом план операции. Ни о какой буксировке не могло быть и речи, пока не будут вызволены из беды люди. Сколько их там живых? В каком состоянии? Но самое главное — как высвободить их из ловушки? На коротком командирском совещании решили просверлить несколько отверстий в борту судна, чтобы во-первых, услышать голоса тех, кто там, в машинном отделении, во-вторых, приспособить шланг для поддува уходящего воздуха.

— Только надо сразу же заготовить чопы, — заметил боцман.

— Понятно, вот ты этим и займись, — сказал капитан. — Передай чопы тому, кто будет сверлить. Вы, Александр Иванович? — спросил он электромеханика.

— Естественно, — сказал тот как о деле окончательно решенном.

— Воды бы им подать, товарищ капитан, — с состраданием в голосе предложила буфетчица. — Наверное, ни воды, ни что кушать у них нет...

— Будут им и еда и чай, Ася, — бросил капитан, сейчас надо спасать, тогда все будет.

Экипаж собрался у фальшборта на главной палубе, провожая отходивший к Системе бот. Спустя некоторое время, работая переменными ходами, спасатель приблизился к перевернутой барже, с носа подали электрический кабель и дрель высадившимся на днище парням. Третий электромеханик, не мешкая, включил дрель. Победитовое сверло вгрызлось в металл. Широкая спина Александра Ивановича напряженно качнулась. Он на мгновение отключил инструмент, обернулся к наблюдавшим морякам, кивнул, дескать, сейчас, идет дело! — и снова нагнулся, давя рукоятку. Дрель завизжала — и сверло провалилось. Тотчас изнутри ударила синеватая струя воздуха. Электромеханик спешно заткнул отверстие деревянным чопом.

— Во свистит! Это боцман вовремя придумал с чопами.

— Ты с ними, с ними разговаривай, нам не надо! — крикнул старпом с носа спасателя.

— Сейчас! — Александр Иванович нагнулся пониже, раскачав, вынул из отверстия деревяшку и крикнул в испускавшее воздух отверстие.

— Эй, братцы, кто там, откликнись!

В ответ раздался слабый голос Максима.

— Я здесь один. А сколько на шлюпке?

Электромеханик недоуменно взглянул на болтающуюся около борта перевернутую шлюпку, она держалась на невидимых сверху уходящих в глубину шлюлталях. Понял, что внутри слышно, как шлюпка бьется о борт.

— Шлюпка перевернулась, никого! — крикнул он в отверстие.

— А я думал...

— Кто ты?

— Ковалев, Максим, третий механик... Замерз, спасайте, ребята!

— Держись, Максим, не оставим! — кричал в отверстие электромеханик. Сильно пахнущая маслом, ржавчиной, аммиаком струя воздуха изнутри била ему в лицо. — Сейчас придумаем быстренько, как тебя достать!

— Ребята, не думайте, я все уже рассчитал... Водолазов пошлите... Или парня в гидрокостюме, с запасным комплектом, машинный кап открыт, поднырнуть легко, мы вместе уйдем...

— Добро, добро, Максим, мы найдем способ, ты будь уверен, извини, брат, закрою дыру, чтоб не выходил воздух.

— Не могу больше, ребята...

22
 

Максим Ковалев! — Через несколько минут это имя стало известно всем на спасателе и собравшимся вокруг места катастрофы судам: в штаб полетела радиограмма с сенсационным сообщением.

Старший механик Гусев поднялся на мостик, где, не присаживаясь ни на минуту, мерил палубу шагами капитан Серегин.

— Что будем делать? — обратился к нему Гусев.

— Этот вопрос я обращаю к вам: что будем делать? — сказал капитан.

— Вы — человек наверху, — уязвленно заметил Гусев. — Но вот одно из самых разумных предложений и сделал его, как ни странно, Максим Ковалев. Парнишка правильно подсказал, надо направить к нему водолаза.

— Надеюсь, вы не хуже меня знаете, что водолаз списался в отпуск, — сказал капитан.

— В таком случае стоит прислушаться к его второму предложению — отправить ныряльщика с запасным гидрокостюмом. Дайте команду старпому, костюмы у него.

— А кто осмелится нырнуть? — скептически произнес Серегин, — до отверстия капа — глубина не менее 12 метров, да там и заплутать не долго.

— Я нырну, если не найдется добровольца помоложе, — сказал Гусев нетерпеливо. — Только не надо больше размышлять, давайте что-то делать, товарищ капитан. Звоните старпому, боцману, у кого они там хранятся? Надеюсь, баллоны в порядке?

Капитан, кашлянув, покосился на неподвижно стоящего у окна вахтенного штурмана. Взял стармеха за локоть, вывел его на крыло мостика.

— Слушай, дедушка, ты только не матерись, тут такое дело... Я все понимаю, но не надо! — поднял он руку в ответ на быстрый взгляд стармеха. — Не надо, чтобы слушали люди... это наши нюансы... — Он сморщился, глядя сверху на распластавшееся вокруг море с темно-синими буграми некрупных волн, на покачивавшиеся среди этих волн два днища перевернутых судов. На меньшем копошились с инструментом спасатели. — Короче, гидрокостюмов у нас нет, Вячеслав Николаевич, — сказал он наконец-то, что никогда в другое время не выговорил бы своему строптивому стармеху.

— Вы что, все тут с ума посходили? — вырвал локоть Гусев. — Почему нет, если они должны быть, как есть шлюпки, мачты, главный двигатель! Мы спасатели! Где старпом?

— Я говорил с ним, — отвел глаза капитан. — Он сдал гидрокостюмы на склад. Объяснил так, что их положено протирать, спиртом, спирт команда расходует не туда... А сейчас знаешь борьба с этим самым... проклятым зельем. Ну, он и сдал костюмы от греха.

Стармех схватился за голову, глядя в лицо капитану. Хотел, наверное, что-то крикнуть, но сдержался, опустил руки.

— Здесь такое дело, дед, — заговорил с запинкой Серегин. — Из штаба сообщили, что японцы предлагают помощь. Они берутся в считанные часы доставить водолазов, понтоны, гарантируют спасение человека и парохода.

— Ну так надо же соглашаться! — воскликнул стармех.

— Я тоже ответил им так, прости, не посоветовался с тобой, Вячеслав Иванович.

— Какой совет, о чем ты говоришь! Человек там, какие могут быть торги! — Он повел рукой по горизонту. — Гляди, собралось полфлота, а толку нет, ни у кого же ничего не приспособлено для спасательных дел. Мы собрались, а парень гибнет. Пока притащим сюда понтоны, водолазов из Приморска!

— Я все им так радировал, — капитан постукивал пальцами по планширу. — Но они решили, что слишком дорого, приказали нам обеспечить спасение своими силами.

— Хороши моряки! — Стармех махнул рукой. — Так у нас все, в нашей системе. В самые ответственные моменты командует тот, кто ни хрена, извини, не смыслит в деле, вроде начальничков в нашей столице. Получится дело — им честь и хвала. Провалим — они в стороне, отвечать нам... Ну что, капитан, значит, ничего не остается, как вырезать отверстие в борту, пока светло, и достать парнишку. Это я, с вашего позволения, беру на себя.

— Все так... — буркнул капитан. Непорядок, о котором ему пришлось рассказать стармеху, был в полной мере упущением палубной команды, а значит, и его капитанским проколом в первую очередь. И то, что Гусев не ругался, унижало капитана еще больше, потому что как старший по званию на пароходе он считал себя в какой-то мере и уполномоченным той самой системы, для которой они все работали. — Все так, — повторял он. Отверстие вырезать, конечно, можно, только тетя Дуся не стала бы этого делать.

— Уборщица? — с интересом взглянул на него стармех.

— Именно так, Вячеслав Николаевич. Любая уборщица, в том числе и наша тетя Дуся, знает, что если ведро плавает в воде вверх дном, то нельзя вырезать в дне дырку, оно тотчас утонет.

— Что же предложит тетя Дуся? Пусть оно плавает, пока оттуда не перестанут стучать? Двое суток мы мучим парнишку, давайте добьем его до конца дусиной мудростью.

Капитан остановился.

— Я не хотел подначивать, Вячеслав Николаевич, хотя язычки у нас у обоих, я гляжу, хороши. — Он поднял на Гусева воспаленные бессонницей глаза. Это я не вам, себе говорю, фильтрую идеи, а ничего доброго не нахожу. Водолазов я запросил в Приморске, будут здесь через сутки. Но к вечеру обещают ухудшение погоды, шторм. Удержится ли буксир на артикаплах? Выживет ли парень еще сутки без воды, пищи, в холоде, раздетый.

— Как хотите, надо немедленно резать и выручать мужика! — сказал стармех.

— Пока мы его вырежем, воздух уйдет и пароход утонет, — капитан снова заходил по мостику. Если б сразу — бах — и дыра.

— Товарищ капитан, можно? — спросил поднявшийся на мостик боцман. Я думаю так: надо надрезать, потом рвануть разом — и порядок.

...

Геннадий Викторович был сварщик что надо, жаль, что ни на его судне, ни на спасателе не нашлось качественных электродов. Стармех Гусев выставил перед сварщиком замасленный ящик с электродами, повинился.

— Вот все, брат. Насчет того, как нас любят в снабжении, сам знаешь. Что наворовал в заводе, то и предлагаю.

— Ничего, коли сказано — “надо”, пробьемся штыками, — подбодрил его Геннадий Викторович и спустился в прыгающую у борта спасателя шлюпку, а из нее перебрался на днище буксира. Первым долгом, по просьбе боцмана, приварили, несколько рымов для удержания концов, поданных со спасателя, трапа и разных приспособлений. Электромеханик показал процарапанный на борту прямоугольник.

— Вот нарисовал тебе отверстие, перестукивались с парнишкой.

— Не узко будет? — усомнился сварщик.

— Узковато, конечно, да здесь не размахнешься, ширина шпации между шпангоутами — 230 миллиметров.

— Голова пройдет? — примерился руками сварщик. — Пройдет, остальное — само пролезет, так? Ну, благословясь, начнем. — Он тряхнул головой, роняя перед лицом защитный темный козырек, и тронул электродом металл, разбудив ослепительную искру.

Максим Ковалев услышал сухой треск пламени, наверху покраснело раскаленное сваркой железо. Он схватил ключ, застучал.

— Левее! Левее!

Краснота послушно двинулась ближе к шпангоуту. Железо из красного сделалось алым, желтым, побелело — раскаленная капля упала в воду под ногами Максима, пшикнув облачком пара.

— Стой! Стой! — закричал он. — Не надо насквозь!

Вверху свистел уходивший под давлением Бездны воздух. Коварно клокоча, мелкие волны приближались к сиденью Максима. Он вскочил, сорвал с головы ветошь, ткнул в раскаленное отверстие. Жидкий металл капнул на рубашку, прожег тело - он почти не почувствовал боли. Ветошь затлела, Максим закашлялся, согнулся, сунул обожженную руку в воду. Глянул наверх — красная полоска медленно двигалась вдоль шпангоута, не прожигая обшивки.

— Поняли. Слава богу, поняли, — прохрипел он как заклинанье, корчась от боли. — Ребята, я верил в вас, Спасите, спасите...
 

26
 

Прямоугольник размером примерно 25 на 50 сантиметров решили прорезать в месте, где закругление днища переходит в плоскость борта. Резать выше безопаснее и удобнее для сварщика, но значительно труднее из-за густого днищевого набора и бесчисленного переплетения всякой арматуры. Ниже - слишком близко от поверхности моря, неудобно держаться, но зато есть уверенность, что в проделанное окно может пролезть попавший в ловушку моряк.

Закрепившись за рым страховочным концом, Геннадий Викторович опустился к самой воде, как спускается верхолаз по отвесной скале. Неловко примостившись, он повел дугой электросварки вдоль нацарапанного электромехаником контура. Прожег отверстие — из чрева буксира ударила свистящая струя. Парнишка там, внутри, что-то сипел, затыкая отверстие задымившейся тряпкой. Потом застучал железом — Геннадий Викторович сместил электрод вправо и снова засверкала дуга. Сзади его окатывала холодная волна, но он не отнимал электрода, торопясь сделать этот, едва ли не самый важный в своей биографии надрез.

Боцман, электромеханик и еще трое парней из машинной и палубной команды топтались выше него по днищу, наблюдая за натяжением воздушных шлангов и электрокабеля (длины которого оказалось мало и пришлось дважды удлинить его скрутками). Электромеханик дотянулся рукой до плеча сварщика.

— Геннадий Викторович, перекури, старик.

Тот откинул козырек.

— Подай-ка электрод, какие перекуры!

— Вылазь наверх, старина, начальство велит ждать.

...

...Погода портилась на глазах. Чертыхнувшись, Виктор Геннадьевич закрепил себя двойным беседочным узлом и полез за борт. Ткнул электродом в металл и тут же волна окатила его сзади.

— Как напряжение в цепи? — крикнул сверху электромеханик. Сварщик, помотав головой, продолжал резать, не останавливаясь. Электрод сгорел, он выбил его из державки, протянул руку — кто-то тотчас сунул ему другой электрод. Засверкала дуга. Прыгавшая у борта перевернутого буксира спасательная шлюпка подскочила на волне и ударила сварщика по ногам, он сорвался, закачался на страховочном конце.

— Да отцепите вы ее, заразу!

— Как отцепишь, если шлюптали у нее внутри! — боцман спустился на моторный бот спасателя, подошел к перевернутой шлюпке с кормы. Приготовив капроновый конец, он перевалился через борт и долго ловил момент, пока не закрепил трос за скобу на киле шлюпки.

— Пошел! — скомандовал он сидевшему за рулем мотористу. Моторка оттянула норовистую шлюпку от борта. С полчаса сварщик работал спокойно, но вдруг конец оборвался, освобожденная шлюпка шкодливо запрыгала к буксиру, и, достигнув борта, подскочила и снова клюнула сварщика по нотам. Поминая всех святых, Геннадий Викторович вылез на днище, растер мокрое замерзшее лицо обеими руками.

— Сколько время-то? — спросил он у электромеханика.

— Третий час. Пообедать съездишь на спасатель, Геннадий Викторович?

— Половину еще не прорезал, — мотнул головой сварщик. — Не пропадем и без обеда. Только ж уберите вы эту заразу! — ругнулся он на шлюпку.
 

27
 

Предательски ластясь, вода подступила к швеллеру, на котором он примостился. Максим подогнул под себя ноги, оперся рукой о холодную, покрытую ледяной бахромой трубу и поднялся, застонав от нестерпимой боли, пронзившей спину. Показалось, кто-то большой и жестокий неумолимо вталкивает в него выше поясницы толстый кол и медленно ворочает его, приближаясь снизу к сердцу. Максим согнулся, снова выпрямился, пытаясь найти какое-то положение, при котором боль стала бы хоть чуточку слабее, а она нарастала. Когда-то он страдал от зуба — но что зуб по сравнению с этой азиатской пыткой! Нет сил даже застонать, произнести хоть слово. Он обливался холодным потом, извиваясь в муках. Мама! — прохрипел он в тоске.
 

29
 

Стармех Гусев перебрался на перевернутый буксир, когда над морем стали сгущаться ранние зимние сумерки. Спасатели, сменяя один другого, продолжали работу на днище. Прикрывая глаза рукавицей от вспышек электросварки, боцман придерживал грузовую скобу, которую электросварщик приваривал длинной ножкой к листу. 3амкнутый контур прореза сильно дымил. На большей части его Геннадий Викторович сумел сделать глубокую канавку, не прожигая металл до конца, но там, где образовались дырки, торчали заткнутые Максимом куски ветоши — они тлели, испуская едкий чад, от которого сварщик кашлял, чертыхался, но не бросал работы.

— Геннадий Викторович, я вижу, дело к концу? — спросил стармех.

— Или делу конец или всем нам — конец, — приговаривал он, кашляя. — И добавил в адрес изводившей его шлюпки. — Да уберите вы эту проститутку, бьет не переставая!

— Братцы, держите ее на растяжках! - крикнул боцман на спасатель. — Готово, Гена? — он убрал руку со скобы.

— Не оторвется, только с железом! — уверил сварщик. — Так, дедушка, — сказал он стармеху. — Я весь контур прорезал до пленки, сейчас надо как можно быстрее пробить его насквозь и рвануть за скобу.

— Боцман, пусть принесут еще скобу для верности, — попросил стармех.

— Некогда, некогда, Вячеслав Николаевич! — крикнул со спасателя капитан, узнав о предложении стармеха. — Глядите, темно и шторм идет!

— Ладно, тогда я сейчас с тобой пристроюсь, Геннадий Викторович, — сказал стармех, показав ему ацетиленовый резак. — Ребята, пододвиньте ближе баллон, - приказал он мотористам.

— Ну, с богом, начинаем! — электросварщик выжег искру, протянул раскаленный электрод стармеху, — прикуривай! — Щелкнуло пламя горелки, стармех подкрутил винт, регулируя остроту, и вонзился огнем в ближнюю к себе канавку прорези. Металл побелел, потек — открылась черная дырка, в которую засвистела струя воздуха, тотчас загасившая пламя.

— Зажигай дед, снова, не останавливай! — крикнул сварщик, прорезавший противоположную сторону листа. Гусев снова зажег газ о его электрод, повел по плавящему металлу наискосок — в удлиняющуюся щель била воздушная струя, горелка погасла. Тут только до него дошла рабочая мудрость мастера, сразу предупредившего о способе резки.

— Погружаемся, режь, дед! — закричал Геннадий Викторович. Словно услышав призыв, шлюпка сорвалась с удерживаемого спасателями конца, подпрыгнула и ударила его по ногам, волна плеснула по борту, окатив сверху, сбила шапку вместе с маской. По-обезьяньи вскарабкавшись на днище, сварщик разразился стоэтажным комплиментом в адрес моря, пароходов, двенадцати апостолов и Нептуна. Воздух, свистя, уходил из щелей, буксир на глазах погружался в море.

— Боцман, набрасывай гашу, дернем! — крикнул со спасателя капитан. — Всем отойти от конца!
Толстый стальной трос накинули гашей — петлей на приваренную к листу скобу, намотали другой конец на барабан брашпиля.

— Вира!

Пошел, расправился, натянулся, загудел трос. Словно пушка выстрелила из чрева буксира — надрезанный лист приоткрылся, как книга, и тут дзинькнул трос, сорвавшись со скобы, блестящими петлями просвистел в тумане, ударился о стальной борт спасателя и рухнул, распрямляя кольца, в ледяную воду. Пушечный хлопок произвел столб воздуха, вырвавшийся под давлением из машинного отделения. И теперь, когда воздух уже не сдерживал воду, она с рычанием заполняла оставшуюся пустоту. Судно стремительно погружалось.

— Стой! Стой! — закричал Гусев, бросаясь к раскрытому листу, словно мог остановить погружение. Мгновение назад, услышав воздушный выстрел, он облегченно подумал: “Получилось”. И вот то, ради чего они все тут собрались, заканчивалось полным провалом. Еще не измеряя отверстия, он понял, что парень не сможет выбраться, если ему не помочь сие мгновение.

— Кувалду! — заорал стармех. Кто-то кинул с борта спасателя кувалду, кто-то, ловко перехватил ее на лету, сунул стармеху - он размахнулся, ударил что есть силы по краю листа — но сталь не подалась. И тут Гусев увидел Максима. Парень молча лез в щель. Чудовищная струя метала его из стороны в сторону, била головой о железо. С окровавленным, разбитым лицом, оскалив в усилии белые зубы, выбирался к жизни его молодой друг, ставший в эту секунду самым дорогим существом на свете. Если бы Гусеву сказали — прыгай в воду — и парень спасется — он прыгнул бы, не дослушав. Но что же, что сделать! Что? Еще минуту назад он мог настоять, чтобы приварили вторую, страховочную скобу — всего лишь настоять! Заорать на всех, на капитана: варите! Господи, почему же я не настоял! Или ввернуть штырь — скоба не сорвалась бы и штырь удержал конец. Почему я не додумал, почему?

— Макс, руку! — крикнул стармех, протягивая ладонь, отбрасываемую воздушной струей. Макс, не реагируя рвался наверх, но что-то держало его там, внизу. Стармех снова занес кувалду, ударил — струя воздуха вырвала инструмент. Звякнул металл, кувалда булькнула в волны.
 

30
 

Когда рвануло вверху — луч прожектора ворвался в машинное отделение, вырвав из мрака мохнатые сталактиты стоек и труб, высветив ухмыляющуюся пасть Бездны. Гудящим столбом воздуха Максима швырнуло к отверстию, ударило головой и лицом о зазубрины раз и еще раз. Хватаясь за распаленные края щели он попытался протиснуться наружу, воздух подталкивал сзади — сунул голову, она прошла, а дальше не пускала сбитая к плечам ветошь. Он отпрянул назад, уступив путь воздуху, попытался сорвать с себя мокрые тряпки, но тщетно — узлы затянулись и слиплись. Попытался разорвать — но вода уже залила плечи, и он снова бросился к отверстию, охватив плавающий возле лица машинный журнал. И вдруг понял, что рассчитал все возможные варианты спасения, кроме одного. Оказалось, что ветошь спасла его от холода лишь затем, чтобы погубить навеки. Да не ветошь, он сам, сам! Он бился в струе воздуха, протянув вверх руку с журналом, полузакрыв глаза, залитые кровью. Вдруг различил в кровавом тумане знакомое лицо, ему тянули руку. Квазимодо! Дед, зачем ты не сказал тогда, что проклятое “оказалось” засело и внутри нас, мы не научены жить и умирать без него!

Гудящим потоком воздуха вырвало из руки журнал. Встрепенувшись, как подбитая влет чайка, он упал на воду, вяло покрутился в неглубокой воронке, образовавшейся на месте погрузившегося в воду буксира. Выплеснулся с водой и закачался, распластанный, на поверхности.
Стармех Гусев, зачерпнув сапогами ледяной воды, последним из бывших на днище моряков запрыгнул на бот, упал на банку рядом с боцманом. Глаза их на мгновение встретились. Гусев скрежетнул зубами. Перегнувшись через борт, боцман выхватил разбухший от воды и уже готовый затонуть машинный журнал, положил его на колени Гусеву.

— Принимай, дед, твое хозяйство.
 

* * *

Бездна приняла Максима в холод и спокойствие с равнодушием Вечности, не знающей пределов во времени и пространстве. Уже вдохнув полной грудью воды, он понял, что сказал бы людям, там, наверху. Он знал, что умирает, и удивился и даже чуть порадовался, если можно сказать о радости в смерти, что ему совсем не больно дышать водой.
 

* * *
 

О спасательных работах и гибели третьего механика рассказал вскоре корреспондент столичной газеты, срочно прилетевший ради этого случая в Приморск. Из газетных строк читающая публика узнала об исключительно самоотверженной работе спасателей, действовавших в условиях шторма и обледенения. Особенно подчеркнул, журналист героическое поведение погибшего механика буксира. Несмотря на безвыходную ситуацию, молодой моряк (кстати, комсорг экипажа) держался героически, вел записи в журнале и в последний момент сумел передать его спасателям. Погибнув сам, он сделал все, чтобы моряки учли все недостатки в дальнейшей эксплуатации подобных баржебуксирных сцепак.

...Еще сутки держался буксир на артикаплах, потом щелкнули и вышли из своих гнезд стальные шпили. Пароход оторвался от системы и ринулся в Бездну, унося туда два десятка тех, кто недавно еще был заполнен жизнью, нескончаемым молодым здоровьем, надеждами и любовью. Замолкший на миллиарды лет стальной гроб упал в черноту, ударился о дно, подняв невидимое облако ила и вспугнув мириады белесых, как смерть, тварей. Перевернулся — и застыл, превратившись навеки в часть мертвой природы.



 
 
 

Л. Князев

У врат блаженства

Повесть
(в сокращении)
...

Крутой северняк, набрав злой силы над просторами Ледовитого океана, катил к югу по долинам застывших рек и притоков Колымы и Неры, Индигирки и Олы.

...

Вахтенный помощник капитана старший штурман Тимофей Крищенко, высокий, молодой, до тридцати лет мужчина с высокомерно-насмешливыми чертами темного лица, презрительно морщась, как бывает, когда человек выполняет неприятную, навязанную ему работу, занес в судовой журнал дату: 7 декабря 1939 года, четверг. В определенных Уставом морского флота колонках отметил температуру наружного воздуха и воды, направление и силу ветра, после чего записал: “У причала порта Нагаево. По приказу руководства Дальстроя берем борт пассажиров — освобожденных заключенных во второй и третий трюма. В четвертом трюме — отъезжающие после сезонных работ вербованные. Ожидается прибытие спецконвоя с зэками для первого трюма”. Закрыв журнал небрежным, нелюбящим жестом, он вышел на продуваемое ветром крыло мостика и нарочито повышенным, сверхслужбистским голосом доложил в спину стоящего там человека в крытом чертовой кожей полушубке и меховой шапке:

— Товарищ капитан, к полуночи сможем дисциплинированно доложить капитану порта и прочему начальству, что толпа загнана в трюма, где и устраивается с комфортом на голых паёлах.

— Что же ты, дисциплинированный, ни нар для народа, ни трапов не изготовил? — обернулся капитан. Его лицо, ограниченное крыльями пушистой рысьей шапки, было непроницаемо мрачным, под глазами набрякли темные мешки, губы соединились в узкую полоску, — лицо мужчины за пятьдесят, видевшего на своем веку слишком много, чтобы чему-нибудь удивляться. — Ну, понятно, не имели мы право грузить без подготовленных мест, понятно, что люди — не скот, а что такое приказ Дальстроя, тебе известно?

— Известно, Николай Лаврентьевич, я же при вас говорил Смирнову: “Дайте хоть сутки, завезите лес...” В общем, и его можно понять: завтра бухта станет, а мы — последние. Если не возьмем их, кто эту толпу прокормит целую зиму? И все же...

— Короче, не распускайся и не распускай язычок, Тимофей Мефодьевич, — сказал капитан. — Будешь жить долго и счастливо.

— Лучше б не так долго, да по правде,— Крищенко говорил, почти не разжимая рта. — Но вы капитан, за вами последнее слово.

— Так и я сказал Смирнову. Так и он доложил Корсакову, а тот — не знаю, кому, может, Берзину, или кто там сегодня. Помалкивай и точка, живи долго. — Капитан отвернулся, глядя сверху на бредущих по сходням людей с чемоданами и узлами. — Вот вам, дорогой чиф, лицо Великой России после Большой выучки.

Старпом взглянул на капитана с понимающей усмешкой.

— Я так понял, что вы мне полностью доверяете, мастер. А то за такие разговоры, сами понимаете, полагается.

— Ступайте к ревизору, пусть выходит на мостик, а вы — на палубу, загляните с боцманом в трюма, попытайтесь все же что-то сделать для людей, чтоб не совсем по-скотски. А матерей с детьми — поближе к бункеру, кочегарке... — Он снова глянул вниз, на безмолвно шевелящуюся в лучах прожектора толпу, крякнул. — Эх, мать честная, не успеем сегодня! Придется в пятницу отходить, не хотелось бы...

...

Уже под утро поднялся на борт молодой человек с острым, как топор, взглядом, в кожаном меховом пальто и со звездой на ушанке. Он предъявил старпому удостоверение.

— Начальник спецконвоя Копейкин Иван Петрович, со мной восемь единиц охраны и полста заключенных, вот список. Куды нам?

Крищенко с интересом глянул в круглые, выпуклые глаза главного надсмотрщика, на его кривой, как бы перекошенный судорогой рот, подумал ненароком: “Вот такая тля будет меня гонять, если споткнусь”, — и повернулся к стоящему рядом матросу.

— Проведи их, Георгий, покажи трюм... — Не приспособлено... Как вы там будете — не представляю.

Перекошенный рот растянулся и вытянулся, успев показать белые волчьи зубы.

— Як воны там зачнуть кувыркаться, мени не волнует, мени их щоб добре зачиныть! Там двери надежные?

— Сверху лючины двухдюймовые, брезент в два слоя схвачен шинами, устроит?

— Ото добре, — Копейкин подмигнул старпому круглым, как у курицы, глазом. — А насчет всяких таких удобств — то не моя забота. Я их в зону не звал, сами шустряки, пущай теперь учатся, як свободу любить, верно, гражданин начальник? — Круглые куриные глаза слезились на ветру. — А мени с конвоем желательно определиться, щоб отдельно...

Крищенко сжал губы, помолчал, потом сказал матросу:

— Георгий, передай парням, чтоб освободили временно носовой кубрик, туда пойдет охрана.
Копейкин, перегнувшись через борт, крикнул в темноту:

— Уточкин, хто там шче, строй колонну по два и марш наверх, следовать за мной!

...

Наверху, на мостике кто-то отдавал распоряжения в рупор, и Николай окончательно проснулся, хотя и теперь не хотел раскрывать веки. — “Боцману на бак, команде на отшвартовку!” — кричал грубоватый, но такой приятный для Николая голос капитана или кого-то из тех, кто там на морозе командует.

На палубе застучали, и он снова уверился в своей свободе и всем существом почувствовал, что — все! Конец! Больше с ним ничего не случится! Но глаз не открывал. “Пусть-ка там, на палубе, моряки вытащат свои канаты, и пусть этот пароход, милый пароходик, отойдет подальше. Только тогда я открою глаза и гляну в иллюминатор, чтобы увидеть, как пропадает проклятый небом стылый берег и пароход окружает бескрайнее, свободное, как я, море!”

И еще одну, хотя и не вполне оформленную радость уловил Николай Пушкарев в своей сбрасывающей оцепенение душе. Она была так же неслышна, но ощутима и огромна, как восход солнца, и древний, приглушенный на время сопками Колымы восторг уже торопил его сердце, и радостная надежда забилась и зазвенела, будто жаворонок над расцветающим полем: “Вставай, иди. Она здесь!”

Но внизу уже закончил храпеть сукин сын Миша Цапун, колымский законник (проще говоря, мерзавец и вор в законе), скрипнул пружинами и шлепнул по палубе босыми ногами. Через полминуты маленькая, вовек не работавшая и оттого мягкая, как у женщины, ручка Миши сгребла одеяло на плече Николая.

— Подъем, гражданин изобретатель, завтрак подан.

— Шутить изволите, гражданин человек? — Николай не удержался и открыл глаза лишь для того, чтобы увидеть на уровне лакированного бортика койки плывущие в вечном блуждании глаза вора в законе.

— Айн момент, герр ученый, как говорят у нас в Одессе, — произнес с одним “с” истинный одессит Миша тем неприятным, надзирательским голосом, каким он любил говорить, подшучивая над Николаем.

— Извольте натянуть шкеры и сполоснуться, тут вам и подадут завтрак для изобретателя по полному списку.

...

Пароход выходил из бухты. Льдины все реже стучали о борт, и Николай, прислушиваясь к их шороху и хрусту, наконец разрешил себе глянуть в иллюминатор. Там, за редеющими ледяными полями все расширялась сине-зеленая с белыми крапинками барашков полоса моря.

— Кончилась моя Колыма, больше сюда не вернусь. Живым, по крайней мере, — сказал Николай, падая на диванчик под иллюминатором.

...

— Здесь за тебя поручился Королев Сергей Павлович... Слышал про такого?

— Мой руководитель! — радостно вскинулся Николай.

— Неважно он тобой руководил, Пушкарев, если ты за антисоветчину залетел.

— Вообще-то я ничего такого... Гражданин начальник... — Николай прервался, поймав себя на том, что снова язык его опережает мысли. Хотя не раз и не два уже задумывался, клялся держать свой не в меру бойкий орган за зубами. “Нашел место оправдываться, болван”, — пристыдил он себя, до боли выворачивая под ватником пальцы. Чекист заметил, хмыкнул.

— В общем, так, гражданин Пушкарев. Стране нужна продукция вашего КБ. С конструкторскими делами у вас получается умнее, чем с байками на политические темы. Короче, Гитлер зарвался, и Хирохито боится упустить свое, так что товарищ Сталин дал указание особо ценных специалистов пока простить. Распишитесь, получите довольствие и вперед, в Нагаево, я тут дам указание. Постарайтесь успеть к последнему пароходу.

...

Запахиваясь в полушубок, Николай прошел по мокро блестевшей палубе к третьему трюму, спустился по деревянному трапу в твиндек.

В полутьме стальной коробки, еле освещенной переносными люстрами, плотно, без просветов, ворочалась на палубе темно-серая масса, издававшая неровный, рокочущий, как волны, шум, отдаленно напоминающий человеческую речь. Мгновенные всплески проклятий перемежались ровным гулом разговоров, а иногда, как ни странно, смехом. Пронзительно холодный воздух загустел миазмами. Палубой ниже, в донном трюме также копошилось нечто, издававшее звуки. Данте при всей его изощренной фантазии и не снились картины, подобные этой. Даже Колина душа, взорванная однажды ночью, когда подняли его из постели нагрянувшие кумовья в кожанах, натерпевшаяся после ареста в тюрьмах и на пересылках, на этапах, в эшелонах и конвоях, выдержавшая тупую мощь каменных карьеров и лесоповалов, где он успел побывать перед Колымой, и где лишь один закон был святым: умри ты сегодня, а я умру завтра, даже его душа, давно вроде бы замкнутая от внешних воздействий, дрогнула и потрясенно сжалась, вновь столкнувшись с реальностью, существующей, как оказалось, не только за воротами лагерей. И, съежившись всем существом, он уже без прежней уверенности подумал о предстоящей жизни на свободе. При виде этих людей, корчившихся душой и телом на дне железного трюма, вдруг померкла его неожиданная любовь, это огромное всеохватывающее чувство. И, здесь на кругах ада, Николаю уже стыдно было думать о том, как ему повезло и с гостиницей, и с каютой.
Он вдруг снова, и который уже раз ощутил, что в людском обществе есть странная и подлая особенность, заключающаяся в том, что чаще всего люди, устроившись в жизни, разом перестают думать о тех, с кем только вчера страдали вместе. Это свойство во все века позволяло власть имущим командовать стадом, выделяя из него небольшую часть для раздачи привилегий, не доступных остальным. Замечено давно, что среди тех, кто ушел от беды, крайне редко находятся такие, кому не дадют покоя страдания большинства.

...

Да, и Колька Пушкарев, пацан из Ленинграда, сын конструктора военного завода, тоже бредил морем. И на уроках ботаники и русского языка рисовал на обложках тетрадей парусные кораблики. Или знаменитую “Аврору” с лучом прожектора, рассекающим тьму. Правда, еще он любил астрономию и математику и на этих уроках не отвлекался. Даже записался на дополнительные занятия в кружок астрономов, где они все мечтали о неземных мирах и полетах в космос.
Уж так получилось, что моряком быть ему расхотелось, и он решил, что станет ракетчиком... Что и произошло, с благословения, кстати, папы, за которым пришли еще в тридцать шестом, за два года до того, как прибрали к рукам чересчур вольно рассуждающего молодого инженера Пушкарева. (Теперь вот выясняется, что не такой он плохой инженер, если его досрочно выпнули за ворота зоны...)

Что ж, выражаясь высокопарно, он изменил Моби Дику и морю, но оно-то наверняка не нуждалось в его любви. Море жило отдельно от мелких страстей человеческих, дышало мощью и спокойствием, и Коля благодарно смотрел на не покорную никаким режимам стихию и ощущал, как вливаются в его душу равновесие и надежда.

Уверенный, что красавицу свою он увидит если не в одном, так в другом месте, Николай спустился в четвертый трюм. Здесь довольно свободно разместились отработавшие на Камчатке сезонники, иные были с женами и детьми. Они ухитрились обустроить свои невеликие жилые пятачки, замотались тряпками и шибко уж угнетенными не выглядели. Ближе к носовой переборке пиликала хромка, на деревянных рыбинсах вдоль борта сушились пеленки и штанишки, закутанная в шаль тетя разливала из кастрюли горячий суп усевшимся вокруг нее мужикам и детям.

...

Второй помощник капитана Виктор Львович Песковский положил перед собой на штурманский столик два листа бумаги, исписанных его крупным, размашистым почерком — тезисы политинформации. Рядом раскрыл газету. На первой странице ее почти на четверть полосы темнел портрет человека с тяжелым, как двухпудовая гиря, лицом. Затем штурман, подставив к губам микрофон и глянув на радиста Рысковца, дунул в отверстие: “Проба, проба...”. Радист с крыла мостика махнул ему, “мол, все в порядке”.

— Дорогие мои сограждане, — произнес штурман бодрым голосом человека, добросовестно и с удовольствием выполняющего общественные поручения.— Начинаем нашу очередную политинформацию. Сейчас четырнадцать часов десять минут местного времени. Наш пароход следует Охотским морем из порта Нагаево в порт Владивосток. Ветер — семь баллов, волнение моря — три балла, температура наружного воздуха — минус двадцать градусов. Можно сказать, пока погода нам благоприятствует, и скоро все вы ступите на землю материка.

Теперь — о положении в стране. Несмотря на происки внешних и внутренних врагов, свидетельствующие о постоянном обострении классовой борьбы, Советский Союз под предводительством партии Ленина — Сталина семимильными шагами идет к полной победе коммунизма...

Пароход покачивало. Чуть вздрагивая от ритмичного стука машины, “Индигирка” все дальше уходила на юг, все дальше от прокаленного морозами материка планеты Колыма.

— Передо мной — портрет великого продолжателя дела Ленина Иосифа Виссарионовича Сталина, — продолжал штурман, дотронувшись до чугунного лица вождя. — Каждый из нас, глядя на его вдохновленные великими думами черты, спросит себя — о чем думает вождь?

...

Михаил Цапун поднялся на спардек и постучал в лакированную дверь каюты с медной табличкой “Капитан”. Услышав донесшееся из каюты “пожалуйста”, Цапун уверенно открыл дверь и шагнул через высокий комингс, защищенный сверху начищенной до блеска бронзовой накладкой. Капитан Лапшин сидел за просторным столом, просматривая взятый с мостика вахтенный журнал, то тут то там делал пометки. Он указал Цапуну на кресло:

— Прошу. С кем имею честь?

— Если я назову свое теперешнее занятие, это вас не вдохновит, капитан, — доверительно сказал Цапун. — Кое-кто в зоне называл меня Миха Зуб. Но для вас, капитан, я просто пассажир. Извините, не простой, а почти золотой. — Миша так улыбался, что капитан опустил на глаза отросшие, как усы, брови с пробившей их сединой.

— Зовите меня Михаилом Борисовичем, капитан. А сейчас я вам расскажу, что зачем, согласны?

— Понятно, — сказал капитан спустя несколько минут.— А я все думал, когда явитесь.

— Мое дело — являться точно вовремя, капитан.

— Это вы в коридоре просвещали моего штурмана?

— Он у вас весь такой правильный, чтоб мне так жить, как говорят в Одессе. Не бит, не учен и еще много “не”.

— Так это, значит, вы!

...

Возле первого трюма на правам борту начальник конвойной команды выстроил своих молодцов для утреннего инструктажа. Первым делом, как и положено у начальников, он проверил наличие списочного состава, так, словно стоял не перед отделением, а по меньшей мере, перед ротой. Держа перед собой листок бумаги он, громким, нарочито скрипучим, каким ему представлялся истинно начальственный голос, прочел: Рывкин Сэмэн!

— Я! — ответил низенький курчавый охранник и сделал шаг вперед, легонько звякнув прикладом трехлинейки. Копейкин хихикнул.

— Який же ты хиляк, Сэмэн, кормлит тоби государство, а ты усе не вытянэсься до штыка. Як воевать-то будэм, ежли що?

— Воевать будем хорошо, товарищ командир, — стукнул каблуками Рывкин.

...

Ваня Копейкин был хоть и не великой грамоты, зато перехватчив, востроглаз и мгновенно усваивал необходимые настоящему чекисту манеры и образцы поведения. И оттого всегда ходил в отличниках, недаром и в эту ответственную командировку послали из Владивостока именно его, надо было надежно сопроводить из Магадана на материк этакую массу преступников — не гляди, что большинство уже отбыло назначенный срок. Прохаживаясь перед недлинным строем и играя сцепленными сзади пальцами, Ваня изрекал.

...

— Для меня лучшая награда — служить вэрно рабоче-крестьянской власти, ну, а найдут нужным по...поощрить, то не откажусь а, Сема? — он хохотнул. — А тэпэрь слухать и запомынать. Ввиду покушения ныкого из помэщэния трюмов не выпущать. Нужда, не нужда — а с... там, гдэ сыдышь, авось до Владивостоку не задохнэшься. И особое указание — як побачил голову над ящиком, як его там зовуть, трюмом, так и пали без прэдупрэждения, понятно?

— Так точно, товарищ командир, — дружно ответили все семеро, и по команде Вани разошлись.

В угольном бункере, подметенном и сполоснутом из шлангов после его полного освобождения от угля, разместилось несколько десятков стариков, женщин и детей. Из квадратного люка, ведущего в кочегарку, сюда толчками нагнетались кубометры раскаленного у топок воздуха. Когда с брезентовой медицинской сумкой, выданной старпомом, Ольга спустилась в бункер, ее поразило спокойное, даже веселое настроение разместившегося здесь народа.

...

 На досках, расстеленных под трапом, разместилось семейство засольного мастера Урываева: он сам, молодая жена и двое девочек — одной лет семь, другая — младенец четырех-пяти месяцев от роду, пополнившая список жителей планеты во время пребывания семейства на промыслах западного берега Камчатки.

...

Холодный норд, без устали толкавший корму “Индигирки” от самой бухты Нагаева, на четвертые сутки задышал слабее, с долгими паузами, а потом стал заходить на норд-вест и здесь будто нашел свой желоб — покатил ровно и сильно, вспорол грузно опустившиеся к верхушкам волн облака и просыпал на море щедрые снежные заряды. И закружились, понеслись торжествующие клубы метели над тотчас запенившимися волнами.

Капитан Лапшин поднялся на мостик в 19 часов, на час раньше им же назначенного времени несения своей вахты вместо отсутствующего третьего штурмана и, бросив стоящему в рулевой рубке старпому “привет”, прошел в штурманскую. Там он включил лампу и, подвигав абажур на гибком штативе, направил усеченный конус света на разложенную путевую карту. Взяв кронциркуль, зашагал колючими ножками по тонкой карандашной черте проложенного курса. В раскрытых дверях появилась озабоченная ранним визитом начальника физиономия старшего штурмана. Не оборачиваясь, но точно зная, что говорит с вахтенным помощником, капитан спросил.

— Проблески открылись, Тимофей Мефодьевич?

— Вы об Аниве? Пока нет, по-моему, еще рановато.

— Беззаботно, дорогой чиф, наблюдаете. Матрос на крыле?

— Где же ему быть в пургу, Николай Лаврентьевич. Сгонял на лаг и вперед, на крыло.

— Товарищ старпом, вижу маяк! — раздался голос матроса.

— А вы говорите — рано, — с брюзгливым торжеством заметил капитан и уселся на кушетке, скрестив на груди руки. — Понаблюдайте, Тимофей Мефодьевич, посчитайте — и не расслабляйтесь. Через пятнадцать минут будем на траверзе Анивы.

— Есть — ответил старпом уязвленно и, потянувшись к столу, взял лежащий на карте секундомер.

— Сейчас проверим.

— Обязательно проверьте и убедитесь, что у вашего мастера ошибки случаются крайне редко. Будем надеяться, не чаще, чем на голову падает кирпич, — Лапшин постучал костяшками пальцев по столу в штурманской.

Старший помощник отодвинул катавшуюся на хорошо смазанных роликах дверь в рулевую и, придержав едва не сорванную ветром с головы меховую шапку, прошел на крыло. Коренастый, как палубный кнехт, матрос Ягодицын, стоявший у ходового фонаря, ткнул рукавицей в снежную мглу.
— Там проблески: три точки подряд, тире и точка.

— Не тире и точка, а огонь и пауза, моряк, — повторил Крищенко. Снег бил ему в лицо. Заслоняясь рукавицей, старпом поднес к глазам секундомер. Не различив цифр, ругнулся, полез в карман, достал крохотный фонарик, зажав в зубах, посветил им на циферблат, проверил характеристики.

— Молодец, Ягодицын, благодарю за бдительность,— проговорил он, осветив борт. Матрос вскинул руку к заснеженной шапке.

— Рад стараться, товарищ старпом! — и засмеялся чему-то своему, молодому и бесконтрольному.

— Ну-ну, ты шути, да меру знай, — сказал Крищенко и отодвинул заурчавшую роликами дверь рулевой. — Николай Лаврентьевич, все о’кей, — сказал в спину у лобового стекла.

— А по-другому и быть не может, не тому учен, чтобы ошибаться, — ответил капитан и, отдернув рукав, глянул на фосфорически светящийся циферблат ручных часов. — Сейчас ровно 19-15, запишите в журнал время открытия маяка и ложитесь на компасный курс 264 поправка вестовая, двенадцать.

— Есть, — Крищенко задвигал штурманской линейкой по карте, прочертил новый курс, отметил время на точке поворота: 19-15. Выйдя из штурманской, он заглянул в овальное стекло нактоуза.

— Ложись на 252, Стрелков.

— Есть 252, — матрос крутанул легко заурчавшее колесо штурвала.

Капитан Лапшин подал голос из штурманской.

— Тимофей Мефодьевич, я к 20 поднимусь, теперь четыре часа полного хода.

— Все понятно, Николай Лаврентьевич.

— Спущусь, выпью чаю и приду сюда, а вы — спокойно, спокойно.

— Вы так уверены, что мне и добавить нечего, — ответил старпом.

— Мой дорогой чиф, на море выживают уверенные, знающие и умеющие. Извините старика за нескромность, но за тридцать лет плавания приобрел основания считать себя таковым, — не выходя на крыло, капитан спустился по трапу из штурманской.

...

— Добро, — капитан обернулся к рулевому. — На румбе?

— 252!

— Так и держи, — капитан отметил на карте точку и мягким карандашом обвел кружочек. Поставил рядом: 11 декабря 21-00.

...

За пять минут до часа ноль-ноль штурман Песковский поднялся по скрипевшим от намерзшего снега балясинам трапа на левое крыло. Инстинктивно защитился рукавом полушубка: пурга била с норд-веста зарядами снежной крупы, волны перехлестывали фальшборт широким веером соленых брызг, сыпали ледяную картечь на носовую палубу, растекались и замерзали на лобовых плоскостях надстройки, оседали на утолщенных льдом оглоблях-вантах, телепали антенны радиорубки с круглыми, с голову ребенка, обросшими льдом изоляторами.

Прислонясь плечом к стойке, капитан Лапшин глядел в полузакрытое наледью стекло и мурлыкал сквозь зубы развеселенький фоксик. Повернув лицо к шагавшему в рулевую старпому, он кивнул:

— Гуд найт, сэр, ю-о-кей?

Впервые за все время службы на пароходе услышал Виктор Львович столь фривольное обращение к себе обычно не балующего сердечным тоном своих подчиненных руководителя, потому предпочел не заметить его тона и произнес официально.

— Товарищ капитан, разрешите заступить на вахту?

— Разрешаю, заступай, заступай, мой правильный штурман, — капитан отошел от иллюминатора.

— Где же ваши матросы?

— Мы здесь, — откликнулся из темноты молодой голос.— Разрешите сменить рулевого?

— Виктор Львович, компасный курс по-прежнему 264, поправка 12, вест, наблюдайте за появлением огней на Камне Опасности.

— Есть! — Песковский приказал второму матросу выйти на подветренное крыло. — Смотреть в оба, Мамаев, — начальственно приказал он. — И помни, позор матросу, если он увидит огни после штурмана.

— Есть! — молодцевато ответил матрос и, подняв воротник только что надетого тулупа, вышел на крыло. Штурман заглянул в освещенное окошечко нактоуза — стрелка, качаясь, держалась, однако, на курсе. Буркнув что-то одобрительное, Песковский занял место у смотрового иллюминатора. Капитан Лапшин окликнул его из штурманской.

...

— Николай Лаврентьевич, извините, но... Пролив.

— Спасибо за напоминание, дорогой, об этом проливе я знаю довольно и мог бы сам проэкзаменовать вас. Раньше я такими историями был весьма заинтересован, знаете, р-романтика. Так вот, некий француз Жан Франсуа Лаперуз мог, оказывается, не только волочиться за парижскими модницами, но слыл еще и добрым моряком... Да. И однажды, в возрасте куда меньше, чем мой, что-то около сорока пяти лет, он открыл дорогу, по которой мы сейчас мчимся со скоростью восемь узлов.

— Крайне опасно, — сухо сказал Песковский, ему не сиделось.

Эта дорога имеет ширину около двадцати миль, причем и глубины хватает.

— В том числе и камней, — заметил Песковский, вставая. — Вы хотели что-то рассказать...

— Мне — представьте, Виктор Львович, было когда-то двадцать лет. Даже не верится! Так вот, 1905 год, двадцатилетний русский матрос в Сан-Франциско. В баре. И она, Линда, дочь хозяина, как ни странно. Там еще была гитара. Я, знаете, мог играть. А Линда пела. Да и я тогда пел. А сегодня нашему знакомству — ровно тридцать четыре года, представляете? Ну впрочем, довольно, разболтался, старый хрыч, скажете и будете правы. Ступайте в рулевую, я сейчас подойду.

— Отдыхайте, Николай Лаврентьевич, — обернулся в дверях штурман.

— Проливы — не место для отдыха, дорогой мой помощник... А эта девушка там, в госпитале — она далеко глядит. И это — страшно. Идите, впрочем, я сейчас.

...

— Все о’кей? — бросил он в спину стоящему в темноте штурману.

— Курс прежний, маяк не просматривается.

— А пора бы, пора... Виктор Львович, замерьте-ка скорость ветра, — отдал распоряжение капитан, официально обозначив свое вступление в командование и полную ответственность на мостике.
Захватив из штурманской рубки анемометр, Песковский вышел на крыло, где неподвижно застыл в своем тулупе вахтенный матрос. Ткнул его рукавицей в плечо.

— Время час, Мамаев, бегом на лаг, после меняйте Лескова. Заскочив в рулевую, Мамаев сбросил в углу на палубу свой тулуп и, оставшись в телогрейке, весело загремел по трапу, спеша на корму. Через несколько минут он вернулся, положил на столик капитану бумажку с отсчетом лага и сменил на руле Лескова, который тут же облачился в тулуп и вышел на продуваемое ветром крыло. Песковский стоял, подняв вверх руку с анемометром. Он глянул на шкалу прибора — скорость ветра достигла 25 метров в секунду. Зайдя в рулевую, доложил.

— Товарищ капитан, двадцать пять, норд-норд-вест.

— Есть огни, товарищ второй! — крикнул с крыла Лесков. Капитан и штурман увидели по правому борту сквозь мглу два смутных перемежающихся огня, мало похожих на огонь маяка.

— Вот вам и Камень Опасности, все правильно, — удовлетворенно проговорил Лапшин. — А то запаниковали.

— А не Соя-Мисаки, что-то очень близко, — усомнился Песковский. Он взял секундомер, стал наблюдать характеристики огня.

— Ну что? — нетерпеливо подогнал его капитан.

— Получается, что Камень Опасности... Но почему так близко к курсу? Он должен быть уже чуть ли не на траверзе.

— Своим глазам не верите? — Лапшин глянул на часы. — Отметьте в журнале: в один час двадцать минут открылся огонь на полрумба справа по курсу. Напишите: идет шуга, скорость по лагу восемь и две десятых узла. А теперь меняйте курс на 192 градуса, вот вам и будет “на траверзе”. Лапшин вдруг почувствовал себя бодрее. “А хватка у меня осталась, дорогая Линда”, —  сказал он себе.

— Все-таки, товарищ капитан, у меня есть сомнения насчет курса, — проговорил, подходя к капитану, Песковский.

— Высказывайтесь, здесь не Политбюро, возможны возражения.

— Понимаете, судно пустое, нас должно было снести, а огни совсем близко. Вдруг это мыс Сои?

— Добро, мой бдительный штурман, на секундочку зайдите, — пригласил капитан Песковского в штурманскую и показал на карте узкое место в проливе. — Видите? Здесь около двадцати пяти миль. Если бы мы захотели врезаться полным ходом в другой берег, и то пришлось бы пилить по ветру два с лишком часа, согласны? Но чтобы успокоить вас да и себя, проверим: сейчас времени один час пятьдесят минут, после точки поворота мы прошли три и три десятых мили. Ложитесь точно на вест и шпарьте!

— Слушаюсь! — с видимым облегчением штурман передал команду рулевому. Судно покатилось вправо, пока не легло курсом на вест.

— Товарищ капитан, я дам средний ход? — спросил Песковский.

— Никаких средних, не то мы до утра не пройдем этот злосчасный пролив.

Несмотря на полную уверенность, что-то заставляло капитана стоять в эти минуты рядом с помощником, впиваясь глазами в густой занавес пурги, скрывающей все, что ждет пароход впереди.

— Справа огни парохода! — вдруг заполошно закричал стоявший на крыле Мамаев.

— Не пароход, а какой-то чертовски странный маяк, — не без страха пробормотал капитан, и в ту же секунду Песковский с тоской в голосе выкрикнул роковые слова:

— Впереди по носу берег!

— Вижу буруны! — панически закричал Мамаев.

Матрос на руле наклонился, чтобы лучше видеть, и отпрянул от руля — прямо по курсу “Индигирки”, в каких-нибудь трех-четырех кабельтовых море расцветало белой пеной бурунов. Сомнений не оставалось, и матрос присел, держась за отполированные рожки штурвала, закрыл на мгновение глаза, как, наверное, закрывает их сидящий за рулем автомобиля водитель, увидев, что свет фар уперся в скалу. Уже ясно, что нажатые до упора тормоза не остановят бега. Сейчас, сейчас последует удар, которого водителю уже не придется ощутить. Но автомобиль мчится по дороге, а пароходу можно если не предотвратить катастрофу, то хотя бы уменьшить потери. И то, что будет сказано единственным человеком там, на мостике, решит судьбу и его собственную, и тех, кто доверил ему свои жизни. Песковский подскочил к машинному телеграфу.

— Капитан, полный назад?

— Отойдите, — тихо сказал Лапшин и скомандовал рулевому. — Право на борт! Лесков выпрямился, закрутил штурвал, стрелка аксиометра уперлась в медяшку. Глянул не картушку компаса, обомлел — судно, не поворачиваясь, оставалось на прежнем курсе.

— Товарищ капитан, не идет на ветер!

— Тогда — лево на борт.

— Товарищ капитан, дадим полный назад! — в отчаянии закричал Песковский.

— Прав ты, прав, дорогой мой штурманец. Но — уже поздно, — упавшим голосом сказал капитан. “Пойти в каюту, сунуть пистолет в рот, вот что мне надо”, —  подумал он. “Скажут, загубил людей и струсил. Что же делать-то? Что? Господи, помилуй меня. Сохрани их всех, не меня, сохрани, господи, я один виноват!...”

Судно быстро катилось влево, одновременно все ближе придвигаясь к бурунам. И произошло то, что было уготовано: что-то мощное, тяжелое ударило в корпус слева, и тотчас зазвенели, застучали падающие в трюмах, каютах и в машине плохо закрепленные предметы. И то, о чем рассказывают лишь в страшных былях, началось. Пароход, пропоров днище, прочно оседлал каменистую гряду у берега острова Хоккайдо.
 

22
 

Известно, что самые страшные, пронзительные несчастья и катастрофы случаются именно там, где ровно ничего не стоило их предотвратить. Как много людей во все века с горестной досадой спрашивали себя: ну, почему, почему я не сделал того, что и без подсказки ясно, как божий день? Всего-то было трудов ступить не туда, или, еще легче — двинуть пальцем. Может быть, чуть поспешить или наоборот немножко задержаться — и все стало бы безопасно и чисто, и впереди светила долгая жизнь, надежда на счастье и уважение людей. Но... Не захотел, пренебрег, будто в самом деле дьявол толкнул под локоть, шепнул на ушко: “Вперед, пройдет!”

Но не прошло.

Когда на входе в пролив “Индигирку” ударил в спину одиннадцатибалльный шторм и разом померкла видимость, бывалый моряк капитан Лапшин прямо-таки сжался от ясного предчувствия опасности. Первая мысль пришла — развернуться носом в океан, откуда пришли, и дрейфовать по ветру до утра, подрабатывая машиной малым ходом. А утром спокойненько определиться и, не торопясь, проползти этот широченный и совсем не опасный, если ходить с умом, знаменитый коридор, оставив подальше от курса так же не страшный при свете дня Камень Опасности.
Труд для капитана невелик: принять такое решение и дернуть раз-другой рукоять машинного телеграфа, после чего скомандовать вахтенному помощнику ложиться на обратный курс. Дрейфовать до утра, которое мудренее вечера. И все!

И при этом тысяча с лишним человек, набитых людоедом-ГУЛАГом, как скот, в трюма, худо-бедно, останутся живы, и в большинстве придут в порт назначения и будут по удаче еще жить да жить. И выберутся из железных коробок. На воздух, в эту самую жизнь. И тебе, капитану, останется мысленно поздравлять их с освобождением из пасти людоеда и пожелать удачи в дальнейшем. А после расписаться, где надо, пожать руки встретившему начальству, выпить рюмку за счастливый приход.

...

Одиннадцатибалльный норд-вест сбил далеко с курса полупустой, а вернее, переполненный легким грузом пароход, и уже ты в проливе мчался он полным ходом, а намного южнее, у северо-восточного берега острова Хоккайдо. И когда заскрежетало по камням днище, когда ворвалась в огромную, как дверь склада, пробоину вода, лежала “Индигирка” на каменистой гряде Тоддо в трех кабельтовых от коренного берега, на котором светились редкие огоньки избушек японского селения Саруфуцу.
 

23
 

Набегавшие с моря валы кувалдами били в корпус вдруг сразу и навсегда ставшего беспомощным судна, со скрежетом раскачивали стальную коробку в три тысячи тонн весом, пока не перебросили ее через каменистую спину рифа Морского Льва. Развернув, продолжали кренить беспомощный пароход все больше на правый борт, уложили, как длинного неуклюжего тюленя, на бок, да так ровненько, что первая искореженная и пораненная половина навсегда погрузилась в воду, а пробитая камнями левая осталась над поверхностью и более почти не двигалась, принимая на себя всю мощь взбунтовавшейся стихии.

...

Кренясь и падая на правый борт, “Индигирка” все более подставляла шторму раскрытые люки своих трюмов. Люди в трюмах не сразу поняли, что означал первый пушечный удар корпуса о рифы банки Тоддо. Но тут же раздался скрежет разрываемого металла, последовали новые удары, и вдруг замолкла мерно и непрерывно гудевшая в течение долгого рейса паровая машина. Наступившая на короткий миг тишина одновременно родила в головах сотен людей догадку: “Тонем!” Тотчас же погас свет и в кромешной тьме взвыл голос, мало похожий на человеческий.

— Братцы, тонем!

...

С опозданием по меньшей мере на полчаса капитан Лапшин двинул рукоять машинного телеграфа и поставил ее на отметку “стоп”, а спустя секунду — на “полный назад”. Мельком взглянул на часы — было два часа сорок минут ночи, 13 декабря 1939 года. В машине тотчас повторили команду, и второй механик Полудубкин, сухощавый, с блестящей от пота лысиной человек сбросил обороты машины, а затем перевел реверс на обратный ход. Машина одышливо дернулась, крутанула вал и тут же остановилась, ползуны заклинило на сияющих от смазки параллелях. Лапшин задергал рукоять телеграфа взад-вперед, было слышно, как там, внизу, стучит машина, тщетно пытаясь крутануть вал. Капитан бросился к изогнутой переговорной трубе, выдернув затычку-свисток, дунул в раструб и ощутил ртом толчок теплого, крепко пахнущего горелым маслом воздуха машинного отделения. Подставив ухо к раструбу, услышал невозмутимый бас “деда”.

— Слушает стармех Овчинников.

— Это капитан, Гаврил Иванович. Что у тебя?

— Ничего особенного, вал заклинило, думаю, винт скрутило на камнях. А что вверху, Николай Лаврентьевич?

— Вверху то, после чего ставят свечки, дедушка.

— Товарищ капитан, крен 45 градусов, судно ложится на борт, — доложил, входя в рубку, старпом Крищенко. На крепком, высокомерном лице его не заметно было и тени страха. “А чего бы ты боялся, отвечать не тебе”, — подумал капитан, не озлобясь, впрочем, на своего малоразговорчивого, но до сей поры не подводившего чифа.

— Льяла замеряли? — спросил капитан.

— Николай Лаврентьевич, корпус пробит по всей длине первого и второго трюмов, люди под водой.

— Допрыгались, — сказал стоявший у нактоуза Песковский.

— Вместе с вами, кстати, уважаемый Виктор Львович, вместе, не открещивайтесь раньше времени, оно у вас еще будет. — Капитан снова дунул в трубку, и когда откликнулся стармех, сказал.

— Дедушка, подожди еще ровно пять минут, — и, оставив трубку, выскочил по накренившейся палубе на крыло. Старший и второй помощники последовали за ним. Снежный занавес поднялся над морем, поредел, словно затем, чтобы предъявить морякам полную картину их случившегося, ветер заметно упал, и теперь уже ясно был виден темный, низкий берег и несколько огоньков в рыбачьем поселке. “Не эти ли огоньки я засчитал вместо маяков”, — с исступленной безнадежностью подумал Лапшин. Пароход сильно качнуло, было слышно, как посыпались лючины с люков трюмов, ветер сорвал брезентовые чехлы. Подхваченные злой силой шторма, они взлетали над палубой и, сворачиваясь на лету, падали на белые гребни в полукабельтове от парохода. Очередная волна разбросала упавшие с люков доски, рванулась и, весело урча, ворвалась в трюмы. С передней палубы донеслись крики, загрохотали выстрелы, а волны уже выносили из кормовых трюмов кувыркавшихся в потоках людей.

Капитан вцепился в планшир, повернув голову к безмолвно стоявшему рядом Песковскому.

— Любуетесь, Виктор Львович? А может, внесете свою лепту?

— Я вносил, но вы держали ящик вверх дном, Николай Лаврентьевич, лепта выпала. А теперь что ж суетиться — напрасно все. — Ровным голосом говорил второй штурман. Про себя он прикидывал варианты собственного спасения, ибо гибель большинства, скорая и неминуемая, совершенно очевидно приближалась во мраке этой снежной ночи. — Тоесть, я говорю, для нас с вами напрасно. Те, внизу, они имеют шансы, мы — никаких, “вышка” тем, кто протабанил на мостике, обеспечена.

— А пошел бы ты со своими пророчествами подальше! — крикнул капитан. — Я не о спасении для себя, я о другом. Соображайте, соображайте, если в башке масло! Ступайте на ботдек, майнайте шлюпки, срезайте плоты!

— Нет у нас плотов, — тем же прокурорским голосом возразил помощник.

— Спасательные круги, пояса, вы же на вахте, черт побери! — Рванувшись в рулевую, капитан крикнул стоявшему у радиорубки радисту.

— SОS передали? Давайте еще, не прерываясь!

— Была инструкция, спецрейс — SОS не давать, товарищ капитан, — пояснил радист. — Но я уже дал, дал, здесь близко “дорога”, кто-то услышит! — Быстрым шагом капитан прошел к переговорной трубе, дунул в раструб.

— Дедушка, гаси котлы, подрывай клапана, пароход кончился, организуй спасение. И всю свою команду, всех до единого — спасать пассажиров!

...

А в это время люди в бункере кричали, визжали, проклиная друг друга, власть и самого Господа Бога.

— Товарищи, без паники, все обойдется, я знаю, никто не погибнет! — раздался напряженный, но уверенный голос.

— Гончаров, это ты? — спросил Степан Урываев. И Гончаров добавил дикторским басом.

— Да, это я, все такое я уже пережил, без паники, все будем целы, не утонем, держитесь, товарищи!

— Братья и сестры, молитесь, Бог милостив! — завопил во тьме старческий голос. — Господи Боже Всемилостивый, спаси и помилуй нас!

...

13 декабря 1939 года, в среду, потомственный рыбак Дзин Гэнъитиро не собирался вставать рано, слыша завывание шторма за маленькими окнами его дома на берегу залива. Но в пять утра где-то внутри его натруженного тела сработал невидимый будильник, и Дзин проснулся, хотя и сделал себе поблажку с наслаждением вытянуться в постели и, не отрывая головы от жесткого валика, подушки подумать о том, что жизнь-то, в общем, хороша — а то что шторм — не беда, можно отдохнуть, починить сети, побыть с дорогой своей женушкой Момоко Дзин. Он надеялся, что еще заснет и выспится наконец вволю, но внутренние часы уже не давали покоя, и через четверть часа блаженного лежания понял, что если сейчас не встанет и не обойдет свое хозяйство, начиная от сетей на вешалах до вытащенной на берег к самому дому славной кормилицы, его лодки, то покоя все равно не будет. Он поднялся, стараясь не растревожить свою маленькую нежную Момоко Дзин и, наклонившись, глянул в окно. Продуваемый норд-вестом родной его поселок Саруфуцу в это штормовое утро еще спал. Лишь один огонек светился в соседнем доме, конечно это не спал родной брат Гэнъитиро Дзин Гэйдзо. Не будь шторма, этот паршивец толкал бы уже свою лодку к берегу, чтобы спустить ее на полчаса раньше старшего брата. Но теперь-то ты, голубчик, точно будешь валяться целый день, — позлорадствовал про себя Гэнъитиро и, накинув теплый халат, вышел в кухню, зачерпнул из старого дубового бочонка воды. Включил маленькую, как майский жучок, электрическую лампочку и открыл топку плиты. Поежился, выдохнув пар. Ничего, японец холода не боится, топить пока не будем, сказал себе Гэнъитиро, с детских лет привыкший, что температура зимой даже в состоятельных домах на острове ненамного поднимается выше точки замерзания воды. Уголь и дрова надо экономить всем, а уж рыбаку — тем более, иначе можно всю пойманную рыбу выпустить через трубу. Жителю Хоккайдо не приличествует нежиться в тепле, уподобившись какому-нибудь филиппинцу. Проснется Момоко Дзин, станет готовить обед, заодно и согреет жилье, — думал Гэнъитиро. Шаркая деревянными гета, он направился в спальню, но в этот момент кто-то громко постучал в дверь его дома, и слабый, хриплый голос прокаркал слова на не известном Гэнъитиро языке. Дзин шагнул к двери, не сразу решившись открыть незнакомцу. Проснулась Момоко Дзин.

— Да открой же людям — они замерзли!

— Ты знаешь что там люди? Они разговаривают, как дьяволы, — сказал муж. Однако отодвинул засов и снял крючок, кованный еще прадедом. И тут же поспешно отступил от морозного облака, с которым вошли в кухню один за другим пятеро верзил, любому из которых голова Гэнъитиро не достигала и плеча. Вошедший последним худой, остролицый, с круглыми, воспаленно горящими глазами,в странном, непохожем на другие полушубке, опоясанный спасательным пробковым поясом, без шапки, с длинным, как копье, носом, рухнул у порога, свернулся в клубок, замер, стуча зубами. С одежды пришельцев текли потоки воды.

— Хозяин, мы — русские. Ви — рашен... — заговорил старший из них, крепкий, как столетний дуб человек с большими, и, как видно, очень сильными руками. Гэнъитиро не понял ни слова, кроме “русские”, и оно повергло его в страх. Остальное объяснили жесты — здоровяк показал, что там, за стенами, в заливе, в волнах, тонет судно и гибнут люди.

— Росске? — не понял Гэнъитиро.

— Асоко ни росске чимбоце суру! — там русские тонут, болван, — рассердилась на мужа всегда такая мягкая Момоко Дзин.

— Росске Чимбоцу суру? — механически повторил муж и бросился к окну.

— Надо спасать, тонут, — сказали сзади пришельцы, дрожавшие так, что слышно было, как зубы выбивают дробь.

— Ничего не увидишь, беги к брату, пусть звонит в Вакканаи, в полицейское управление, пришлют спасателей! — приказала маленькая жена рыбака.

— Момоко Дзин, это же росске, росске, — пытался протестовать Гэнъитиро. — Разве ты не знаешь, сколько наших парней они убили и искалечили на Хасане?

— Там война, а здесь море, рыбак! — в гневе Момоко стала намного выше ростом. — Спеши, пока еще не поздно!

Быстро накинув подбитую ватой куртку, сунув ноги в резиновые сапоги, Гэнъитиро вышел на улицу. В домах Саруфуцу один за другим зажигались огни керосиновых и электрических ламп. С десяток мужчин метались по берегу, к ним спешили рыбаки из поселка. Невдалеке, на фоне чуть-чуть светлеющего неба темнела туша застрявшего на мели русского парохода. Японцы громко обсуждали невиданное происшествие, один выкрикивал, что надо немедленно известить спасательные службы, другие уже тащили к берегу шлюпку, но накат был велик и спустить лодку означало тут же потерять ее.

Гэнъитиро громко и нетерпеливо постучал в двери домика брата. Тот сразу же отворил ему.

— Росске! — с порога объявил Гэнъитиро. — У меня в доме их пятеро, выплыли без спасательной лодки.

— Росске? — переспросил Гэндзо, не скрывая растерянности. Здесь, в Саруфуцу не очень-то много знали о таинственном племени, живущем на материке и нарушающем границы священной Страны восходящего солнца.

— Я так и предполагал, они высадят десант, говорил я, и вот они здесь. — Сейчас начнут обстрел из орудий, а в нашей дружине только двенадцать “Арисак”, что они против орудий? — Но ничего! — произнес Гэндзо с решительным выражением на круглом лице. — Я скорее сделаю себе харакири, чем позволю им коснуться нашего берега. — Он торопливо натянул на себя толстый свитер, ватные брюки и прорезиненный комбинезон, сорвал висевшую на стене “Арисаку”.
— Успокойся, Гэндзо, — сказал старший брат, — выйди на берег, взгляни на то, что тебе показалось десантом. Это катастрофа, люди тонут, а ты — не только рыбак, но и матрос спасательной службы. Повесь винтовку, бежим в комендатуру, пора сообщить обо всем начальнику полицейского управления! — Гэнъитиро видел, что лицо брата приобретает, наконец, осмысленное выражение. Точно так же недавно приходил в себя и он после выволочки, сделанной ему маленькой, но храброй и разумной Момоко Дзин.

...

Шлюпку на этом борту сбросили в воду, но, падая с высоты, она ударилась о корпус, треснула, развалилась и, оскалившись торчащими шпангоутами, ушла под воду. Николай Пушкарев усадил Ольгу у шлюпбалки, велел не трястись, держаться крепче.

— Обними эту закорючку, Оленька, теперь не утонем, видишь народ на берегу?

— Ты куда, Коля? — заикаясь, спросила она, с восхищением глядя на него, такого уверенного и спокойного, словно Коля всю жизнь свою только тем и занимался, что спасался с тонущих пароходов.

— Взгляну, кому-то помогу, что мне сидеть.

— Осторожно, милый, я одна на свете...

— Ходи сюда, парень, — позвал Николая грузный в своем полушубке моряк, укрепившийся в лебедке возле третьего трюма. — Вот тебе, парень, спасательный круг на конце, бросай в люк, видишь, народ выносит волной. Как кто уцепился, волоки его наверх, сможешь? Да, видать, что сможешь, силенка, видать, есть, — он хлопнул Николая по спине широченной ручищей. — Вперед и полным!

Волны били в открытые люки трюмов, вытаскивая на свет все новые и новые группы потерпевших бедствие. Трое моряков, укрепившиеся у лебедок третьего трюма, а вместе с ними и Николай Пушкарев бросали спасательные круги, за них цеплялись по двое-трое, их тянули наверх, здесь подхватывали матросы и кочегары, спасенные падали на железо борта, ставшего палубой, хватались, за что могли, истошно кричали от пережитого страха и счастья спасения. Выволокли мужика лет тридцати, он кричал: “Парни, парни, там в трюме моя Люда с ребенком, занырните, спасите!” И тут кто-то увидел барахтавшуюся у борта женщину с мокрым свертком в руках.

— Хватай их, я удержу за ноги! — крикнул мужику Николай. Но мужик только кричал: “Спасите! Спасите!”

Оглянувшись, Николай подал работавшему рядом матросу конец.

— Держи, я попробую. Да крепче!

— Куда ты, идиот, убьет накатом! — Эти слова Николай услышал уже тогда, когда, надев на себя спасательный круг, прыгнул за борт, к барахтавшейся и уже тонувшей женщине. Перед его лицом она ушла под воду, но он, успев выхватить тяжеленький сверток, крикнул матросу:

— Тяни!

— Люда, Люда, спасите! — орал мужик, жестикулируя и корчась у верхнего комингса трюма. Николаю помогли выбраться, — он развернул ребенка — тому было не более шести месяцев. Мокренький, замерзший, он однако, не захлебнулся и не плакал, тараща на Николая голубенькие глазки.

...

Оглянувшись, Николай увидел человека, лежавшего, перевалившись грудью через комингс каюты. Сразу узнал Цапуна.

— Коля, подойди, что-то скажу.

— Михаил Борисович, ранен? — спросил Коля. Обожди, сейчас позову Ольгу.

— Не надо, Коля, я... Он мне в печень... Не ранен я, убит. А он туда, наверх вышел, в белом полушубке, найди его Коля, у него мой ТТ.

— Михаил Борисович, давай я тебя в каюту...

— Не трогай, Коля, я вот грудью перевалился, вроде легче. А жизнь уходит... Может, оно и лучше, Коля. Я тебе что скажу... Да не тронь меня, не поможешь! Ты — добрый парень, Коля, я в самом деле тебя полюбил, повезло твоей красючке, не знаю, кто она. Слышь Коля, я счас кончусь, так чтоб знал. Я не вор, я из органов, к тебе был приставлен, чтоб в плен не сдавать... Короче, в случае чего, ликвидировать... — Силы оставляли Цапуна, он уронил голову. Николай наклонился, услышал бульканье горлом... — Ты слышь, если японцы спасут, так свои документы выброси, чтоб не знали, кто ты есть. И Ольге скажи, чтоб не продала, такие, как ты, японцам нужны... Прости, брат.

— Понял все, Михаил Борисович, — сказал Николай наклонясь к самому уху Цапуна. Тот уже закрыл глаза. Прошептал:

— Там он... В прохарях, таких ни у кого нет, в белом полушубке. Как я его, подлеца, сразу-то не определил, видно же, видно... — Цапун всхрапнул и замолк.
 

32
 

Начальник полицейского участка в городке Вакканай полицейский инспектор Тэкэиси Исаму поднял трубку задребезжавшего в шесть утра телефона. И улыбнулся, как делал всегда, когда ему предстоял служебный разговор. Неважно, какое настроение у инспектора, там, на том конце провода, должны знать, что он в добром здравии, полон сил и доброжелателен к обращающимся к нему гражданам страны Ниппо.

Прерывистый, искаженный помехами на линии голос звонившего, как видно, издалека абонента колыхнул в Тэкэиси приступ хандры, начавшейся как обычно, еще с вечера, когда ему пришло время отправляться в участок на ночное дежурство. Для каких целей он или другой дежурный должен всю ночь торчать в крохотном и оттого душном кабинете начальника участка, ему не смогли бы убедительно объяснить ни местные начальники, ни сам министр обороны или министр иностранных дел государства Ниппо, по желанию которых вскоре после Хасанских событий и других неприятностей на Северных территориях были приняты меры усиления внешнего и внутреннего порядка. События начались и отгремели где-то далеко от Хоккайдо, а усиленные меры остались. Но, как известно, добрый японский гражданин, особенно если он в форме, приказаний свыше не обсуждает, а исполняет их со всей свойственной ему старательностью и умением — в этом и кроется суть потенциальной мощи вовсе не огромной по размерам и населению родной его страны. Поэтому Тэкэиси ни словом, ни жестом не выдал бы никому, а тем более сослуживцу любого ранга свое истинное настроение. Хандра касалась только его лично, с ней он сосуществовал, на “отлично” выполняя свои обязанности и улыбаясь невидимому абоненту.

— Капитан Тэкэиси Исаму внимательно вас слушает, — сказал он в трубку молодым, бодрым и даже веселым голосом.

— Господин капитан, докладывает матрос спасательной службы портпункта Саруфуцу Дзин Гэндзо, — затараторил младший брат Дзина Гэнъитиро в две минуты выложил суть происшествия, то есть то, что в домике его брата появились росске, которых тот, по глупости, принял за остатки русского десанта, и про русское судно, не сумевшее добраться до берега благодаря банке “ Морской Лев”.

— Ты точно знаешь, что это не русский десант? — вкрадчиво спросил капитан Тэкэиси.

— Вообще-то я всегда подозревал, что они высадятся... А Момоко, жена моего брата, нас осмеяла...

— Ты звонил куда-нибудь, кроме меня?

— Да, в округ Соя, в губернское управление, но мне показалось, что об этом надо доложить и нашим полицейским силам.

— Хорошо, Дзин, — инспектор поискал глазами бумажку, нацарапал авторучкой несколько иероглифов. — Вместе с братом и жителями поселка наблюдайте за десантом, мы здесь организуем отпор...

В кабинет вошел фельдфебель Исии, вопросительно глянул в смеющееся лицо начальства. Тот кивком указал ему на стул.

— Присаживайтесь, фельдфебель.

— Заметно, что среда не стала для вас легким днем, инспектор.

— Всегда легко, когда тебя окружают умные люди, Исии. Сейчас звонил парень из Саруфуцу.
Фельдфебель вскочил.

— Именно это я хотел вам доложить, капитан. Там сел на мель русский пароход, страшная трагедия, погибают сотни людей.

Подойдя к фельдфебелю, Тэкэиси приобнял его за широкие плечи.
— Фельдфебель Исии, пока я свяжусь с кем надо, пожалуйста, спешите в ковш, там два судна, этот маленький “Сосуй мару”.

— В нем 25 тонн водоизмещения, капитан, волны выбросят, как щепку, на берег.

— Там японские моряки, фельдфебель, не говорите мне глупостей, я считаю вас умным человеком. Так вот, берите вашего двадцатипятитонного великана и к нему в придачу пароход “Санье мару”.

— В нем две тысячи...

— Спасибо, в подсказках не нуждаюсь, так вот берите их — и на спасение. Пусть это будут росске, но мы не можем оставаться в стороне, когда погибают люди!
 

33
 

К утру 13 декабря некто могущественный прикрыл заслонку в облаках, и снег пошел на убыль. Свирепый нордвест, трое суток разгонявший трехэтажные валы, вполне удовлетворился, уложив на рифы стальную тушу “Индигирки”, и будто залег, с любопытством поглядывая на результаты своих усилий. Но океан не желал замирения и все катил прозрачно-синие, шипящие пеной валы, с грохотом разбивая их о камни Хамаоисибацу, об острые рифы мелей, ледяными тоннами швыряя в открытые люки поверженного творения слабых человеческих рук. Разъяренный штормом океан, как голодный зверь, рыскал в поисках добычи и находил ее, забирая с парохода все новые жертвы. Каждая минута стоила жизни кому-то из несчастных, согнанных злой человеческой волей в железное узилище.

Об этих жертвах и о том, что они останутся на совести японских спасателей, если те немедленно не приступят к проведению срочных спасательных работ, кричал обычно невозмутимый майор-инженер строительных войск, расквартированных в округе Соя, Танабе Риити стоявшему перед ним на пирсе капитану 25-тонной шхуны “Сосуй мару” Домон Мицуо. Капитан терпеливо слушал, время от времени отворачиваясь на секунду, чтобы поглядеть на свое прыгающее у пирса суденышко и на искусственный ковш, набитый в это утро десятками мелких рыбачьих ботов и шхун, спасавшихся от шторма, на выход из ковша, отмеченный двумя качавшимися ярко-красными буйками, и на то, что там, за этими буями рычало, вздымалось, призывало желающих выйти из укрытия, помериться силами в неравной схватке на просторах моря. Капитан Мицуо никогда не слыл среди моряков трусом, но он не записывался и в смертники, внимал майору, согласно кивая головой в ответ на его выкрики он терпеливо и негромко повторял, что нет, нет, невозможно, господин майор. В такую погоду благоразумные люди не выходят в море, уж вы извините, зачем же ему бросать на верную гибель и судно, и своих товарищей! К тому же, простите, майор, гибнут-то русские. Неизвестно, как они оказались, в этом месте нет морских дорог. И это те самые русские, которые устроили побоище на Хасане и Халхин Голе. И что же, теперь их надо спасать, рискуя головой? Нет, нет, я понимаю, здесь не война, здесь море, и все же вы поручитесь, что моя “Сосуй мару” не перевернется вон там, у самых буев, от первого удара наката? И потом — разве в Отару нет больших пароходов? Почему бы господину майору не позвонить туда?

— В Отару я звонил, там все знают и оттуда тоже пришлют пароход, но там мель, мель, большой пароход не подойдет близко, ты понял, скотина? — кричал, окончательно выйдя из себя, майор Танабе Риити. А там гибнут не русские, а просто люди, дубина ты этакая, и море уже выбросило на берег сотни трупов, ты поймешь меня, наконец?

— Но я не хочу погибать и сам, господин майор, — сказал, оскорблено возвысив голос, капитан Домон Мицуо. — И мой моторист хочет жить, — показал он на парня, наблюдавшего за перепалкой старших.

И вдруг взбешенный майор рванул пуговицы своей шинели, распахнулся.

— Я тоже хочу жить, смотри! — он блеснул лезвием ножа. — Или ты вместе со мной отчаливаешь сейчас от пирса и берешь курс на Саруфуцу, или я при всех, — повел майор рукой на столпившихся возле пирса рыбаков, — делаю себе харакири, — он поднял свитер, обнажив белую полосу живота.
— Ну, давай же, командуй, Мицуо!

Капитан поднял обе руки.

— Довольно, довольно, господин майор, я знаю, что вы самурай, и у вас слово не расходится с делом. Если дело обстоит так... Ради росске... Тогда... — он оглянулся на моториста и крикнул.

— Что стоишь, дуралей, грей двигатель!
 

34
 

“Индигирка” лежала на камнях рифа “Морского Льва” так, что вся палуба и трюма были развернуты прямо в океан, так что волны, били о корпус, словно о брекватер, и с силой врывались в открытые люки. Большая половина корпуса ушла под воду, рухнул под ударами волн и собственной тяжести ходовой мостик, упали, порвав ванты, обе мачты, и торчавшая над водой часть корпуса четырех-пяти метров высотой покорно принимала на себя торжествующее буйство стихии. Бывшие зэки-пассажиры и команда, сумевшие удержаться, сгрудились на обледеневшей плоскости левого борта, превратившегося в палубу и цеплялись, кто как мог, привязывались, кто пеньковыми концами, кто простынями и одеялами, за шлюпбалки, вентиляторы, утки, решетки шпигатов и всякие выступы на фальшбортах и палубе. К утру среды тринадцатого декабря, когда ветер стих и волнение немного все же приутихло, самые ловкие из команды и пассажиров ухитрились пробраться в каюты левого борта, повисшие над водой, иные сумели неведомыми способами расклиниться в коридорах, где не так доставал холод, и отдыхали, а иные сумели разжиться едой и даже спиртом.

...

Все новых и новых узников извлекали матросы, кочегары и кто покрепче из пассажиров из трюмов, бросая на воду перед люками спасательные круги с привязанными к ним концами. Извлеченные из воды, угодив наконец на твердую плоскость борта, то замолкали, переживая потрясение, то начинали по-звериному выть и кричать, кто от радости, а кто, отчаянно призывая спасти оставшихся в воде близких.

...

Из-за скалистого мыса в нескольких милях от парохода сверкнул стеклами рубки белый жучок японской шхуны. Следом показался небольшой пароходик. Волны то и дело прикрывали суда, потом вновь подбрасывали их в высоту, и было странно, что они не опрокидываются, не накрываются валами, а идут, идут к поверженной “Индигирке”.

— Ребята, ура, помощь идет! — сорванным голосом крикнул кто-то из сгрудившихся на борту людей. И тут же все, кто мог, замахали над головой руками, закричали, словно их могли услышать там, на спасателях.

— Сюда, сюда, мы здесь!

— Не кричите, кто вас услышит, — прикрикнул появившийся из надстройки Песковский.

— Пусть радуется народ, может согреются, — сказал Крищенко и крикнул:

— Моряки, никому не расслабляться, продолжать спасение!

И снова полетели спасательные круги, цеплялись за них люди, а рядом — без крика и стона уходили покорно в глубину обессилевшие. Все меньше оставалось их там, в трюмах, а те, кто остался, держались за дерево рыбинсов, напрягали все силы, чтобы не сорваться в воду, не выплыть вместе с волной на свет, не веря в спасение там, за границей люка.

...

— Росске, тобе, хае тонде — прыгайте скорее, — кричали снизу.

Капитан строго поправил.

— Кодомо о торисимаре! — держите ребенка, сначала ребенка!

— Росске, давай жены, дети! — помог майор Танабе, когда-то на специальных курсах пытавшийся одолеть хребты и ущелья неведомого языка северных соседей. Он так и не изучил этот язык досконально, хотя прилагал все усилия, работал прилежно, как делают все люди его нации.
Старпом Крищенко оглядел столпившихся пассажиров, ткнул рукой в сторону Степана Урываева, который прижимал к себе замотанную в мамину шаль Нюрку, рядом жалась к мужу Надежда Урываева с ватным свертком — Людочкой.

— Давай, мужчина, иди первым с ребенком, — скомандовал старпом. Ну, пошел, пошел, мужчина.

— Извини, начальник, первой ее отправлю. — Помогите, парни. Поставив Нюру возле себя, он обнял, поцеловал с ужасом глядевшую на него жену.

— Иди, моя хорошая... Надо, ничего, Бог тебе помощь, авось обойдется.

— Бородин, прихвати женщину выброской для страховки, — сказал старпом.

...

А дальше — как по накатанному спустились с парохода другие женщины и дети, пассажиры и моряки, а команда “Сосуй мару” провожала спасенных в кубрик, отпаивала горячим чаем и теплой сакэ.

36
 

От борта “Санье мару”, ставшего на якоре в двух кабельтовых от “Индигирки”, отвалили и приблизились к месту катастрофы две шлюпки. Еще дальше остановился, отдав оба якоря, грузовой пароход “Карафуто мару”, только что прибывший на спасение из Отару. Там тоже сбросили на воду две спасательные шлюпки, и они полным ходом выгребали к роковому рифу. Две рыбацких лодки спустили на воду и рыбаки из Саруфуцу — на одной из них выгребались братья Дзин.
Капитан Домон Мицуо повел свою “Сосуй мару” к борту “Санье мару” и с помощью матросов парохода высадил на него всех спасенных, в их числе и семью Урываевых, после чего развернулся и снова пошел к “Индигирке”. Майор Танабе больше не приказывал - капитан работал так, словно спасал собственную семью. Опережая шхуну, к “Индигирке” приблизилось четыре спасательных шлюпки, в них стали спускаться по штормтрапам, сброшенным концам, шлангам перемерзшие, но уже оживленные надеждой люди. Николай Пушкарев помог Ольге спуститься по штормтрапу, а сам, изловчившись, прыгнул следом. Шлюпка с двумя десятками спасенных подошла к борту “Карафуто мару”. Ольга, выбравшись на борт, тронула рукав встречавшего их вахтенного матроса, спросила по-японски.

— Я могу пройти к капитану?

Вахтенный от изумления потерял дар речи, переводя глаза с одного русского на другого, которые, оказывается, отлично говорят на его родном языке.

— Нихонго во еку вакаримас кара, аната ни таскэттэ агемасу — я хорошо знаю японский и могу помочь, передайте это капитану, — сказала Ольга, улыбаясь японцу.
Тот, наконец, пришел в себя.

— Хорошо, мадам, я доложу, — сказал вахтенный и кивнул другому матросу. — Проводи росске в столовую, я с мадам пройду к капитану.

— Ты так свободно изъясняешься по-японски? — не смог скрыть изумления и Николай, шагая вслед за японцем и Ольгой по чистому, длинному коридору надстройки.

— Разве я не рассказывала, что заканчивала колледж, там мы и японский, и английский изучали, причем, как видишь, неплохо. А практики хватало, ведь там, в Харбине, граница не на замке, как в нашей “юной, прекрасной” России, — Ольга потрепала Николая по плечу. — Успокойся, я же не ахала, когда ты сказал, что помнишь наизусть табличные интегралы и даже доменный процесс можешь расписать по формулам. И еще я хорошо освоила лагерные порядки, так что, будь уверен, сделаю все, чтобы не попасть снова в ряды счастливых строителей коммунизма в одной, отдельно взятой стране.

...

В каюте капитана “Карафуто мару” Ольга произнесла слова, о которых предупредила Николая.

— Каре га гиси деска? — Он — инженер? — спросил капитан и добавил. — Нам известно, что среди пассажиров есть крупные инженеры.

— Со дзя най. — Нет, не так, — ответила Ольга. — Карэ га горопуки дэс кередомо каре о айсимасу.

— Он бродяга, но я его люблю.

Про любовь все понятно и японцам. Одного не поняли, почему, когда красивая женщина написала заявление с просьбой к императору предоставить ей политическое убежище, большой русский от такого заявления отказался. Она плакала, но он сказал “Нет!”. Бродяги тоже бывают разные. Этого почему-то здорово тянуло на родину. “Бывает,” — решили умные чиновники. “Это его личное дело, а для страны Ниппо он неинтересен.”
 

40
 

Николай Владимирович Пушкарев, фамилию которого я изменил, вместе с другими спасенными вернулся на родину на борту русского парохода “Ильич”. Он вернулся к родине, к маме, оставшейся одной после гибели в лагерях отца, работал на очень важном оборонном объекте и принес немало пользы родине в годы войны и последующего победного мира.

Ну, а тех, неживых, кого выловили жители Саруфуцу, японцы кремировали и передали урны русским. Только ни одна урна почему-то не добралась до родного берега. Был даже разговор, что этот печальный груз плюхнули специально подобранные люди где-то в морях. Где? Не расскажут, подписку давали. Как и другие спасенные аж полвека помалкивали! Язык наш — враг наш, усвоили в России. Незачем травмировать родных, ворошить прошлое. Нет — и дело с концом.