Виталий Семкин

© Свидание с Пушкиным. Стихи. Владивосток:

© Дальнаука. 1999. 42 с.
© Рецензент Егор Беломаз
 
 
"Свидание с Пушкиным" — вторая книга стихов Виталия Семкина. Она посвящена А.С.Пушкину. Автор не пытается сказать о гениальном поэте более, чем это известно. Задача его в другом: найти в выражении общеизвестного такие краски, благодаря которым события, связанные с Пушкиным, видятся отчетлевее, ярче, надолго остаются в памяти.

Печатался в журналах "Простор" и "Дальний Восток", молодежном сборнике "Искры", альманах
"Далеко у Тихого", "Серая лошадь", "Заветный край", газетах Казахстана и Дальнего Востока.
ПОПЫХИ



 

ОГЛАВЛЕНИЕ
 

Свидание с Пушкиным
В ненастном Болдине осеннем
 
 
 

Свидание с Пушкиным

  МЕТЕЛЬ

Я шел за хлебом
Было мне семь лет.
Метель мела по улице безлюдной.
И жизнь такой казалась бесприютной,
как будто ее вовсе нет.

Метель мела.
Я шел за черным хлебом
по белому хрустящему снежку.
И,
навевая страшную тоску,
метель,
метя,
влеклась за мною следом.

И,
чтоб дыханье чуть перевести,
я подошел к газетному киоску.
В глазах от стужи было все в полоску,
киоска ж
видно не было почти —
(в снег погруженного на половину).

Хотя не вечер,
теплился в нем свет —
мне это ярко помнится с тех лет,
и, как тогда,
боюсь я, что простыну.

И все во мне, так четкое теперь,
по-детски удивилось:
неспроста ведь —
вокруг такая бешеная заметь,
а здесь, в киоске, —
книжка про метель...

Да,
то был Пушкин,
и "Метель" — его —
стояла на заснеженном окошке.
И на весь свет
с ней рядом -никого.
Лишь я один,
читающий немножко.
Метель мела.
И сотня белых змеек
в меня впивалась
сотней белых жал.

А я в ручонках зябнущих держал
"Метель", потратив пятьдесят копеек
из денег, что на хлеб.
И я читал!
Всю ночь.
И залистал
в дни остальные книжечку донельзя.
И понял я тогда,
как ни был мал,
что в чтении
и радость есть, и польза.

Так
в мир неведомый открылась дверь.
И пусть с годами
стал к себе я строже, —
поскольку
не утихла
та метель
в душе моей —
душою я моложе.
И с запозданием хочу теперь
быть хоть чуть-чуть на Пушкина похожим.



 
 

СРЕДНЯЯ ПОЛОСА

... все места раздольные такие —
взор ликует и душа поет.
Это
средней полосой России,
то в закат ныряя, то в восход,
сквозь леса и дали голубые
скорый поезд "с ветерком" идет.

Посмотреть —
так величавей нету —
над рекой — сквозь дождик —
свет косой.
И ее-то,
величавость эту,
называют средней полосой?

Что же этой полосы милее?
Чудно!
И так видно далеко.
И березки издали белеют —
словно кто-то пролил молоко.

В тишине ли,
бодрости и грусти
что-то очень пушкинское есть.
Лишь окно откроешь —
веет Русью.
И — простор —
как радостная весть.



 
 

ЛЮБИМЫЙ ПУШКИН

Слух о тебе, сколь ты велик
не только по Руси великой
идет. И друг степей калмык —
давным-давно уже не дикой —
с английским лордом заодно,
блистающим холодным глянцем,
с французом, с немцем, с итальянцем
к тебе любезны так давно.
Один — с улыбкой, словно снег,
другой — в кухлянке, сердцем чуткий, —
"Мой Пушкин!" — молвит старый негр
и юный простодушный чукча.
А сквозь межзвездный синий бред,
в который звездолет запущен,
чуть хрипло рвется: "Мой поэт
любимый — Александр Пушкин!".



 
 

ЖАЛЬ

ПУШКИН НЕ БЫВАЛ НА ШИКОТАНЕ

Встает рассвет над Шикотаном —
над пенной ширью шумных вод, —
высоким облаком румяным
за Краем Света он встает.

Но ранее, чем солнце встанет,
в бараке каждом по Татьяне —
прелестнейшей — встает, небось.
Вот Пушкину на Шикотане,
жаль, побывать не довелось.

О, как бы ярко воспылал
он здесь фантазией кипучей,
летя ее полетом с кручи,
следя, как бог морей могучий
внизу за валом катит вал.

Какой навеян был бы образ
певучей сопок крутизной.
Как многое он там бы отдал
за этот мир, совсем иной.

С каким бы новым вдохновеньем
от света душного вдали
он вспомнил чудное мгновенье
на самом краешке земли.



 
 

ПОЭЗИЯ И СЛУЖБА

Наверно, Пушкин Александр
блестящим был бы офицером,
сметлив и храбр, силен и ловок,
и все ж Судьба определила
его к другому ремеслу —
в чем, — кажется, не прогадала.
Отец — тот, пусть и безуспешно,
служил в Измайловском полку
(ни рвением там не блистая,
ни выправкою офицерской).
Слегка толстеющий, беспечно
махнул рукой он на карьеру
и бросил службу — чтоб предаться
"Святой поэзии".

"Художеств"
его — довольно безобидных —
немало числилось в полку:
так, на учение однажды,
того и сам не замечая,
пришел он с офицерской тростью,
конец которой в головешку
обуглился у камелька.

На сей курьез его начальник,
видавший всяческие виды,
заметил с долею сарказма:
"Эх, лучше б, господин поручик,
вы на учение явились
не с тросточкой, а с кочергой".

Не очень ладилось со службой —
и, кстати, в том же все полку —
у брата. Был Василий Львович
лихим гвардейцем в стихотворстве,
служакою — совсем неважным.



 
 

"ГЕНЕРАЛ"

Известно: строже генерала
ретивый дворник, если он
приказом свыше вдохновлен —
лишь только резвости б хватало.
...Шел Пушкин Александр Сергеич домой —
и в позднем уж часу,
предощущеньем встречи греясь
с любимой женушкой — красу
которой лицезреть — отрада.

Но дворник, памятуя мать, —
недобрым удостоя взглядом, —
дверь не изволил отпирать:
хозяин, стало быть, велел, —
к жильцу не очень расположен, —
до десяти часов — не позже —
пускать. Поэт же спать хотел.
Ноябрь пронизывал немало,
и дождь к тому ж еще кропил.
...Того с метлою "генерала"
поэт метлой поколотил.



 
 

СТИХИ ЧИТАЕТ ПУШКИН

Горит свеча. В кругу друзей
стихи свои читает Пушкин.
И — словно в комнате светлей.
Все тихо. Бодрый счет кукушкин —
когда б мешал — и тот бы стих,
столь на душу ложился стих;
тут даже соловей крыловский
умолк бы, прилегли б стада;
и голосок сверчка неловкий,
когда бы он проник сюда, —
и тот бы приумолкнул здесь,
прервав докучливую песнь.
Однако Пушкина жена,
присутствуя при чтенье этом,
была, увы, раздражена
как чтением, так и поэтом:
"Умрешь с тоски!.. Ах, до чего же
мне, Пушкин, право, надоел
ты чтением стихов, о боже!"
"Но это — читано ль оно?" —
сказал поэт весьма учтиво.
Она ж с досадой: "Это диво —
другое ль, это ль — все равно:
своими вообще стихами
мне ужас как ты надоел!.."
"Того не ведаем и сами,
что говорим, — уже не смог
поэт сдержать свой горький вздох. —
Жена моя — большой ребенок".
А про себя: "Не дай же бог
моим врагам подобных женок,
премилых речью и лицом... "
И вслух : "Вдвойне я счастлив — мужем
быть для любимой и к тому же —
степенным, любящим отцом".



 
 

ПОРТРЕТ КИСТИ КИПРЕНСКОГО

Чистейший бесподобный дар
искал, где приложить свой гений.
Вдруг... искра вызвала пожар
в нем высшего из вдохновений.
Вот — он. И всех он совершенней.
Тут гений гения портрет
нам подарил. И лучше — нет.
За лучшее сие созданье
тебя, Кипренский, гордо чтим!
И наше с Пушкиным свиданье
так ярко, словно как с живым.

Что ж это — божеская милость? —
в чудесном зеркале в одном
два дивных гения вместилось,
как будто молния и гром —
все сразу — в небе грозовом.



 
 

***

Окончен бал. И Натали
у входа, прислонясь к колонне, —
скучая, ожидает экипаж.

Вокруг нее, с живейшим интересом
в любезностях цветистых рассыпаясь, —
с десяток молодых кавалергардов.

Чуть-чуть поодаль, у другой колонны,
отворотившись безучастно
стоит задумавшийся Пушкин...



 
 

РАЗГОВОР ОСЕННИМ ВЕЧЕРОМ

Осенний петербургский вечер.
Прислушиваясь к завыванью ветра,
вздохнув печально, Пушкин говорит:
"Вот осень на дворе. Как хорошо бы
теперь в Михайловское. Право ведь, нигде
не пишется, как осенью в деревне".
На что гостивший у него приятель
поехать предложил в свое именье, —
и в Псковскую ж губернию, — куда
он собирался, кстати, для охоты.
Супруга Пушкина, прервав их разговор,
внезапным разразилась возмущеньем:
"О, восхитительное местоприбыванье! —
с тоскою слушать завыванье ветра,
вытье волков, да скучный бой часов.
Да вы сошли с ума!.." И залилась слезами.
Увы — не каждому понять возможно,
что завыванье ветра для поэта
в уединеньи тихом, долгожданном —
сродни напевному стихов звучанью
в душе, когда так пишется легко.



 
 

В МИХАЙЛОВСКОМ

Заалела зорюшка морозом,
осыпая с веток светлый звон.
И от сна, от солнышка ли розов,
и чудесным утром вдохновлен,
выбежал на снег поэт курчавый —
освежить снежком лицо и грудь.
И пред ним простерся величаво,
багрянея кровью, рдея славой, —
лишь ему отпущенный по праву —
тяжкий, уходящий в вечность путь.



 
 

***

Вот, мысли яркой ожидая,
горюет, будто на часах,
поэт, задумчиво черкая.

О, каллиграфия живая
его рисунков на полях!



 
 

***

Сойдясь в брюлловской мастерской,
рисунки акварельные листая,
восторг свой выражают, восхищенье
Жуковский с Пушкиным. Один рисунок —
"Бал в Смирне", — очень презабавный —
их так развеселил, что от прилива
по-детски заразительного смеха
сам автор заразился. Пушкин же, рисунок
из рук не выпуская, хохотал до слез,
моля Брюллова подарить ему
сокровище. Оно ж принадлежало
княгине Салтыковой и, конечно,
подаренным быть не могло.
Смутясь, художник
пообещал нарисовать еще такой же.
"Отдай, голубчик, этот для меня —
ведь ты другой такой не нарисуешь", —
все Пушкин умолял.
И тронутый безмерно
великий живописец обещал
писать с него портрет, назначил время
сеанса, что потом не состоялся:
днем ранее
назначенного срока
была дуэль...



 
 

ДОРОГА НА ЧЕРНУЮ РЕЧКУ

В тот ясный день весь петербургский свет
гулял беспечно и катался с горок.
Глядел на все в последний раз поэт:
был путь его последний горек.

Служака храбрый, весельчак Данзас
столь непривычной хмурился печалью.
Но тут они внезапно повстречали
Натальи Николавны экипаж.

Данзас воспрянул: вдруг еще возможно
случайной этой встречей что-то изменить? —
прервать трагических событий нить,
ведь все поправить — ох, еще не поздно.

Как меркнет луч, сколь ярко ни светлел,
блеснув, надежда обернулась мукой:
была Наталья Николавна близорукой,
а Пушкин вдаль задумчиво глядел.

Данзас, роняя пули, пистолет,
пытался чье-нибудь привлечь вниманье
к таящейся беде. Но — нет:
все лишь раскланивались на прощанье

в неведенье...



 
 

ПОКА ДУРАЧИЛСЯ БОРЕЙ

Пока, любимец ноябрей,
во всю дурачился борей,
пока белейшим покрывалом
все, что ни есть, поукрывало,
пока, без малого три дня
погода вьюжная меня
на улицу не выпускала, —
трудился я — и горя мало.
Под шум стенающих ветров
понаписал я — будь здоров —
таких стихов, какие сроду
ни мне не снились, ни народу,
что жалует меня вниманьем.

Но, стоило мне все собрать
и набело переписать —
довольно скучным подражаньем
тебе, о Пушкин, стало все...
А попросту — ни то, ни се.
И только бедной жаль бумаги,
потраченной в пустой отваге.



 
 

***

Проснулся —
за окном бело —
как будто все еще мне спится.
И ногу, кажется, свело.
Такого иногда наснится:
идем (снег выпал) Пушкин, я
по белоснежному простору —
без шапки в этакую пору.

У каждого судьба своя...



 
 

***

А дождик был стремительный и краткий.
Еще вдали синели небеса,
и в тучах блеск и тьма играли в прятки,
и радуги простерлась полоса
от горизонта — круто — до зенита
дугой роскошною (а колокольчик — гром).
Блестело, светом и дождем облито,
почти до горизонта все кругом.
Но я уже поставил свой треножник,
пока сверкал на солнышке простор,
и свет улыбчивый на белом распростер —
под пушкинский бодрящий звонкий дождик,
под лермонтовский гром с далеких гор.



 
 

ОКТЯБРЬ

О, как же свет бывает мил,
когда до холодов прихода
вдруг лучезарная погода
блеснет. Октябрь уж наступил.
И правнук бодрого соседа,
того, что Пушкиным воспет,
уж едет — ни заря, ни свет —
в пикапчике охотоведа —
с ружьем — в отъезжие поля,
где все уже покрасил кто-то
густой и звонкой позолотой —
невинной красоты лишь для.
И я, собрав свои доспехи:
мольберт, палитру, полотно, —
в лес ухожу не по орехи —
как драгоценное вино
пью красоту, что хороводом,
не улетевшая на юг,
кружится весело вокруг
под ясным синим небосводом.



 
 

***

Осенние картины
мне душу веселят.
И ярче георгины
день ото дня горят.
И сумерки синее,
и звезды все крупней.
Узор листвы в аллее
и ярче, и пестрей.
И облака парят светло и вдохновенно.

За что ж обыкновенно
дни осени бранят?



 
В ненастном Болдине осеннем
 

В НЕНАСТНОМ БОЛДИНЕ ОСЕННЕМ

(монолог)

1

Ненастно в Болдине. Погода,
как сторож держит взаперти:
грязь — ни проехать, ни пройти;
едва ль не до зимы прихода
терпеть несносную придется,
пока не станут холода;
и — черпай, словно из колодца,
веселой бодрости тогда.
Зима блеснет красно, рисуя
душе любезный милый вид.
А там крестьянин, торжествуя,
на дровнях путь свой обновит.

2

Зима!.. Восторгу нет предела.
По новому снежку пройтись,
скользя под горку неумело, —
какая прелесть! Сразу жизнь
наполнится волшебным светом.
О как сияет первый снег!
Ну, а пока совсем не грехи
помечтать о чуде этом
под деревенский скучный дождь,
перемешавший день и ночь —
равно и вторник с восресеньем
(аж зябко мне за толщей лет,
а каково тебе, поэт, —
в ненастном Болдине осеннем?).
И в довершение картины
безрадостной — на сотни верст
все карантины, карантины
холерные. Один, как перст,
считай, пока не надоест,
как дней влачится череда.
А то пиши — на то ведь, Пушкин,
и божий дар тебе отпущен —
дар вдохновенного труда.
Увлекшись, трудишься изрядно
не скуки ради — от души.
И дни твои текут нарядно
в немилой болдинской глуши.

3

Серо на улице, ненастно,
льет зябкий свет свеча всечасно,
ни сон тебя неймет, ни лень, —
все пишешь, пишешь целый день.

Напишешь — скоро будешь издан
(и даже критиками признан).
Но труд упорный не дойдет
до тех, кто в этих серых избах,
твой видя свет в окне, живет.
Хоть, пониманием отмечен
их горьких радостей и мук,
ты правишь лиры нежный звук
на оселке их косной речи,
а ничего для них не значишь.
И плачешь, как ребенок, плачешь.
И вновь гармонией упьешься —
сомненья тают, словно дым.
И над творением своим
слезами счастья обольешься, —
так славно подведя итог
трудов обильных и упорных.

И улыбается сам Бог
в просвете туч уныло-черных.

4

Уж вечер зажелтел пятном
и сник. Синеет мгла густая.

Ты пишешь. Смерклось за окном.
Ты пишешь, не переставая,
боясь прерваться, уставая,
боясь не написать потом, —
покуда не устало петь
все существо твое. День прожит
так, словно он всю жизнь итожит
и что-то можно не успеть.
Слабеют силы. Никнет ниже
и тяжелеет голова.
Перо все нижет,
нижет,
нижет
душе подвластные слова...

...И вот рассвет в окне блестит.

5

Очаровательнейший вид!
В восторге бешено-веселом
твой скачет конь промерзлым долом —
аж под копытом дол звенит.
И рифмы вьются и кружатся —
так вьется и кружится ос
докучный рой. И дышит жаждой
и жгучей свежестью мороз.
Звон душу рвет. И в ней звучит,
до невозможности красивый.
Восторга полн и свежей силы,
взор мыслью искристой кипит.
Все воодушевленье ты
у камелька предашь бумаге —
всего в каком-нибудь полшаге
от черной роковой черты,
перед которой дивный гений
взойдет на высший пьедестал.
А дальше бездна. Царство тени.
И срок на все до жути мал.
И не дано предаться неге,
слагая блещущий сонет,
пока не завершен "Онегин"
и "Капитанской дочки" — нет.
Пусть в свой зенит взошел победный
твой удивительный талант —
но не блеснул еще брильянт
великих "Маленьких трагедий".

*  *  *

Еще не предрешен конец.
И взгляд учтиво прячет недруг.
И где-то в потаенных недрах
все дремлет роковой свинец,
что обагрит на Черной Речке
невероятно белый снег.
Но о беде еще нет речи.
Есть Болдино. И твой успех.