МОРЕХОДЫ

Содержание

Вместо предисловия

Дальневосточная государственная морская академия имени адмирала Г.И.Невельского совместно с Приморской писательской организацией Союза писателей России намерены к юбилею нашей  академии (1999 год) и 110-летию морского образования на Дальнем Востоке (2000 год) создать серию книг под названием “БУРСА”. Так “курсаки” — бывшие и сегодняшние воспитанники академии (училища) — называли свою альма-матер.

Среди выпускников — капитаны и стармехи,  руководители и работники пароходств, министры, даже... “новые русские”.

Документальный очерк, рассказ об учебе, быте и  отдыхе курсантов нынешних и бывших, о самых  знаменательных или же веселых моментах их жизни — все это будет напечатано.

Интересно узнать о том, как учились курсанты  первых  наборов, как становились штурманами и механиками, судоремонтниками и инженерами. Сколько любопытных рассказов сможем  прочесть! А истории сегодняшних курсантов, преподавателей, профессоров, воспитателей всех рангов. Рассказы очевидцев  — это ведь и о них добрые слова!

Не каждый человек может  хорошо изложить факты и события литературным языком, в этом  ему помогут лучшие журналисты и писатели. Естественно, расходы на литературное редактирование, набор, верстку, печать и бумагу будут оплачены и спонсорами, и самими авторами из расчета примерно 5 условных единиц за страницу, напечатанную через два интервала на машинке или компьютере. Это одна страница в книге.

Приоритет коротким, интересным рассказам, которые до издания книги будут проходить “обкатку” в газетах “Меридиан” и "Дальневосточный моряк”. Те произведения, которые будут сданы как можно скорее, — “зеленый свет”.

Авторство рассказов будет указано. Планируется раздел бурсовских “рекордов Гинесса”, т.е. самый-самый ...отличник, самый-самый... двоечник и т.д.

Свои литературные  опыты сдавайте в компьютерный центр академии В.П.Болотову, редакцию газеты “Меридиан” или Приморскую писательскую организацию.

Первый тираж книги или нескольких книг выйдет к 55-летию академии в 1999 году, а второй — исправленный и дополненный — в 2000 году  к 110-летию морского образования на Дальнем Востоке. До 2000 года, кажется, время еще есть, но помните, что  его и нет. Так что торопитесь войти в историю 2-го тысячелетия.
 

Л. Князев, писатель,
В. Болотов, профессор ДВГМ

Лев Князев
 

МЫ ВСЕ ОТСЮДА НАЧИНАЛИ...

 У каждого выпускника свои воспоминания об Академии, об Училище, о Бурсе. Да, да, по-всякому мы называли наш морской ВУЗ. Теперь вот, я слышал, кто-то даже обиделся: “Какая вам “бурса”! Это Академия морского транспорта, прошу не оскорблять!”

Да уж, не оскорбляйтесь. Ну, правильно, Академия. И заслужила это звание поистине титаническим трудом — делами не только руководителей, преподавателей, военных воспитателей, но и курсантов. Поздравляем, рады. Но мы то, те самые, кто пришел сюда в военном сорок первом и после, сорок седьмом, и дальше, дальше, знали Училище, мореходку. И гордились своим званием курсанта.

Мы были чуть-чуть другие, чем теперешние “курсачи”. Язык у нас был немного иной. Да и не мог быть таким же — многие парни пришли с фронтов, из госпиталей, стали здесь старшинами рот, а на парадах блестели боевыми орденами. И поведение тоже отличалось по сравнению с теми, кто только что закончил среднюю школу. Многие в морях побывали матросами, штурманами, механиками. Эти на своих сверстников, “небитых” десятиклассников, худых пацанов военного времени, посматривали с долей снисходительности.

И вещи имели другие названия. Например, рабочие ботинки — “давы”. После, насколько мне известно, курсачи стали называть их “гадами”. Для тех, послевоенных, “давы” были верхом желаний и роскоши. Поприезжали из сел таежных, с колхозных полей, из городков сибирских в разбитых сапогах, ботинках. А тут, нате вам, и парадные “коры” и рабочие “давы”. Носи, не стесняйся, износишь — другие дадут. Флотские воротнички называли “гюйсами”, накладки на шею — “сопливчиками”.

Форма была, сказать по правде, не высшего качества. Суконки не то, что у военных моряков или курсантов ТОВВМУ им. адм. Макарова — у тех настоящее, довоенное сукно. А у нас, прости, господи, что-то рыженькое, как говорили парни: “Только г... цедить перед парадом”. Но и этой фланелевке радовались, подгоняли кто как мог, чтобы “по фигуре”. Брюки тоже из дрянного, нефлотского, сукна. Их тут же ушивали, а по низу вставляли клинья, потому как модно было, до 40 сантиметров, чтобы далеко закрывали ботинки. А после в городе останавливал курсачей флотский обход и вырезал эти вставки прямо на месте. Был такой знаменитый комендант Лавриненко, он не делал различий, кто в морской форме — хвать ножницами и гуляй. Но парни, естественно, тут же в кубрик — восстанавливать клинья. А настоящие суконки и брюки брали на барахолке по цене стипендии и проданной пайки хлеба. Булка хлеба в те времена стоила 200 рублей, а брюки, кажется, — 600. Впрочем, может, чуть-чуть и не так, пусть поправят те, у кого память получше.

В училище ходили из кубрика строем по Ленинской. Машин тогда было мало. Кому-то, конечно, было лень тащиться с улицы Лазо до Эгершельда — цеплялись за трамваи, что иногда заканчивалось несчастным случаем. Не будем вспоминать, но было, — рельсы-то чугунные...

Перед переходом в училище была еще и зарядка. Лейтенант-воспитатель безжалостно гнал роту вверх по Лазо, бегом! И к тому времени, когда курсач приходил в училище, в столовую на завтрак, глаза у него горели волчьим огнем, живот подводило к самым позвонкам.

Ремень затягивался до нуля. Бляха всегда блестела и на ней была выбита надпись ММФ, что означало Министерство Морского Флота. Но курсанты ТОВВМУ, тогда привилегированные будущие офицеры, носившие настоящую морскую форму, презрительно называли нас “Мясо-Молочная Ферма”. Обидно было, конечно, но куда денешься. Мы-то знали, что “товмушники” завтра закончат — получат оглушительной величины оклады, заберут своих счастливых невест и отправятся жить в почете и уважении всего народа. А мы, “эмэмэшники”, пойдем кто на пароходы, кто на заводы без порядочных окладов, без квартир... Но зато инженеры! Гордились мы. “Подумаешь, инженеры! — говорили, наверное, девчонки. — Вот “товмушник” — это блеск, такой оклад, да и носят они такие эффектные плащи!” Никто тогда и подумать не мог, что пройдут годы и звание офицера военного флота уже не будет в таком почете. Но это политика, вернемся в родные стены.

И вот, голодные, горящие глаза врываются в столовую. Сесть! Сели — перед каждым чай, кашка и хлебушек, аж триста грамм! Это столько, сколько давали вчера десятикласснику на весь день. А после завтрака — лекции, занятия, самоподготовка. Вечером в увольнение, но не каждый день — надо учиться. И так день за днем.

Из неуверенного, но жаждущего знаний курсача вырастал настоящий бурсак. Все, конечно, разные — это было похоже на зоопарк, простите меня, строгие ценители. Сначала зверята — все вместе и играют и жизни учатся. Затем из одного вырастает тигр, из другого — лев, а из третьего — волк. Конечно, никаких животных в мореходке не было, но уже на третьем-четвертом курсе было ясно, кто чего стоит. И потом, после окончания, одни становились капитанами, стармехами или начальниками цехов, шли дальше, в министерство, другие — угасали в рядовых должностях. Увы, были и третьи — ударялись в питье. Встретит вот такой бывшего однокурсника, попросит десятку на “доехать до Уссурийска”, получит и, оглянувшись, ныряет в магазин “Мао Цзедуна” на Ленинской. Выходит удовлетворенный — сегодня “достал”, а завтра видно будет.

Каждый набор — разные люди. В одном такие подобрались, что глядишь — почти все в начальники подались. Другой — поскромнее. А бывает, как будто сговорившись, идут в комсомольско-партийные органы. Вроде умный был парень, упорный, думали: “Вот и будущий министр!” А он — секретарь, должность, конечно, хорошая, уважаемая, но как-то вроде не очень морская. Один секретарь даже стал руководителем всех... церквей Советского Союза! Фамилия? Да не надо. Бывали и похуже случаи. Вот, к примеру, автор этих строк подался в журналисты, после — в писатели. Напрашивается вопрос: “Для чего же ты гидравлику-то учил? Зачем тебе нужна была начерталка и ТММ? Ведь карлился, прости господи, чтоб не опозориться перед грозным Петуховым!” Ну, что тут скажешь? Конечно, мог мы и обойтись без интегралов табличных, а все же приятно, что кое-что узнал. А то вот было в моей газете — написала журналистка: “Затонул пароход на глубине 14 тысяч километров”. Спросил я ее: “А какая наибольшая глубина океана?” Ответила, что незачем знать. Ну, не интересует ее, сколько от Земли до Луны километров, какова скорость звука, что такое удельный вес... Ничего страшного? Но она журналистка! Вот и сейчас, на мой взгляд, у власти такие же “знатоки”. Нахватались вершков — и ну рушить страну.

Однако, простите, увлекся. Итак, я лично, моя группа, моя четвертая рота закончила училище в 1953 году. Собрали деньги для банкета, но тут несчастье — умер Сталин. Отменили. И мы были, наверное, первым и единственным выпуском, который не справил окончания.

С тех пор прошло много времени. Бывшие курсанты давно в почтенном возрасте, некоторых уже нет в живых. Многие из них прожили интересную, а главное, полезную жизнь, в выборе которой мореходка сыграла не последнюю роль. Поэтому руководителем ДВГМА В.И. Седых и начальником компьютерного центра профессором В.П. Болотовым была выдвинута идея создания книги о людях, чья жизнь каким-то образом связана или была связана с Академией. Преподаватели всех кафедр поддержали эту идею. Они сказали в один голос: “Надо написать о мореходке, которая сделала нас людьми!”

С этим призывом обращаемся мы ко всем курсантам, преподавателям и выпускникам. Кем бы вы ни были. Министр? Отлично. Курсант-первокурсник? Тащи свои заметки! Партийный руководитель? Расскажи о том, чем жил, что было интересного, чего не надо забывать.

Ваши заметки могут быть и на полстранички, и на все десять. Несите. Где и когда вы еще получите такую великолепную возможность рассказать о том, что вас волнует, о ностальгии, наполняющей вашу душу, о сбывшихся и несбывшихся мечтах. Это счастье, что мы можем написать не о том, что “дозволено”, а о чем хотим!

И все станет историей! Только представьте себе — пройдет 50 лет и кто-то возьмет Вашу, НАШУ, книгу! Он покажет ее внуку или правнуку и скажет: “Смотри, это мы. Это я написал о наших!”
 
 
Идем по академии

В вестибюле на втором этаже — история флота, в том числе и Академии. Рядом с портретами флотоводцев, выставкой произведений выпускника 1953 года Льва Князева барельефы трех начальников ДВВИМУ и Академии морского флота им. Г.И. Невельского. О них можно сказать и кратко, и подробно, ведь каждый, без сомнения, яркая, запоминающаяся личность.

Вот остановили мы выпускника, теперь преподавателя, доцента. Задали ему вопрос:

— При ком учился?

— При Александре Борисове и Анатолии Фролове.

— Что скажешь о каждом кратко?

— Хорошо, в двух словах, только мою фамилию не называть. О Борисове — феноменальная память, любовь к курсачам. Он знал каждого по имени-отчеству, со всей биографией. И его любили, называли между собой не иначе, как Сашкой. Что еще о нем сказать? Вот построятся курсанты перед входом — выйдет, поздоровается. Курсанты в ответ: “Здрась!” Сашка: “Товарищи курсанты, вам придется плавать по всем морям и океанам, побываете в Арктике и на Антр-рактике...” Почему-то любил это слово “Ан-трак-тика”. Он вел теорию устройства корабля. И вот как выражался: “А испытания на проницаемость проводим трансбоем паралейно отверствию”. Именно “транс-боем” и именно “паралейно”. Видно, что не очень силен был в русской грамматике, но от этого был нам даже ближе. Любили мы его, что да, то да... Ну, я пошел, извините... Да, еще о Фролове! Идут соревнования по боксу. На ринге курсант Юрий Крылов — хороший был боксер, кстати, в дальнейшем стал чемпионом Ленинграда. Победил — подняли ему руку, и тут прямо на ринг выходит Фролов — сначала обнял, а затем снял со своей руки часы “СЕЙКО” и подарил Юрке. Что и говорить, часы-то, конечно, не дешевые, но еще дороже добрая память о начальнике. Извините, мне действительно некогда...

Другая встреча — с выпускником Буториным, теперь он...

Попросили вспомнить что-нибудь веселое о бывших курсантах.

— Веселое? Пожалуйста! Встречаем 1963 год на теплоходе “Серго Орджоникидзе”. Мы со Славкой уже “навеселе”, Новый год все же, а мы — курсачи. Здоровые, веселые и, конечно, по-молодому дурные. Я говорю Славке:

— Слышь, а у меня первого января день рождения, 23 года исполняется.

— Правда?!

— Да!

Славка смотрит на судовые часы — время 1145.

— Пошли на палубу.

Выходим — он глядит на часы и ровно за одну минуту перед двенадцатью срывается к баку, к рынде, и в полную силу бьет 23 удара!

Народ сначала думал — склянки. Пробил четыре — дальше бьет. Первым всполошился стармех:

— Тревога!

На палубу выбегают командиры, матросы, мотористы

— В чем дело?! Где горит?!

А Славка идет довольный с бака:

— Спокойно, все о’кей! Это Буторину сегодня стукнуло 23!

Было шороху, естественно, но и смеху тоже. Развлек курсач.

— А фамилия-то как у твоего Славки?

— Фамилия? — Буторин хитро смотрит на нас с Болотовым. — Седых Вячеслав Иванович — теперешний начальник Бурсы!
 

Обокрали

— Был у нас со Славкой еще один “залет”, — снова заговорил Буторин. — Это уже через десять лет после новогодней “пожарной тревоги”. Уже мы солидные люди. Отдыхать поехали в отпуск на собственной машине. Взяли с собой все, что надо, на багажник нагрузили палатки и прочий реквизит. Сначала отдыхали в Кировке, затем направились в Хабаровск. Остановились неподалеку от базара, я говорю:

— Слава, ты побудь около машины, а я проскочу чего-нибудь вкусненького купить.

— О’кей, покараулю, — отвечает.

На базаре я купил все, что хотел, возвращаюсь к машине. Что такое? Славы моего нет! Это бы ничего, но главное — багажник пуст! Только веревочки обрезанные болтаются. Я туда-сюда. Машина моя, а ничего сверху нет. Тут идет мой дорогой профессор Седых. Спрашиваю

— Где вещи из багажника?

— М-мм... Какие?

— Какие-какие, да такие, под которыми мы спать должны в походе.! Палатки где?

Он глянул растерянно, руками развел

— Ну народ! Глазом не успел моргнуть — срезали!

Переживали мы долго, особенно Славка. Он человек ответственный, но, как говорят, и на старуху бывает проруха. Наверное, крепко учел урок, потому что сейчас, как я вижу, таких проколов в его хозяйстве нет. И дай, Бог!
 
 

* * *

Поздоровались в коридоре с крепким мужчиной со смуглым лицом. Вопрос тот же самый:

— Геннадий Александрович (имя — отчество Болотов подсказал), без раздумий какую-нибудь “хохму”, связанную с училищем, Академией.

Геннадию Александровичу, как видно, не до шуток, чем-то озабочен. Этак хмуро, но все же ответил:

— Хохму? Вся наша жизнь хохма...
 
 

* * *

Зашли к Владимиру Сергеевичу Стародубову — заместителю начальника академии по строительству, выпускника ВВИМУ 1965г. Историю? Есть несколько. Слушайте.
 
 

* * *

Курсант Лукаш В. обладал удивительной способностью спать в любое время, в любом месте и в любом положении. Он засыпал в аудиториях на лекциях, в строю на построении и т.д. Со временем сокурсники перестали удивляться его умению, но все-таки один случай привел их в изумление.

Дежурный офицер, делая ночью обход, застал его спящим во время несения вахты дневальным по роте. Вроде ничего нового, но в рапорте офицера начальнику училища были строки: “Дневальный по шестой роте курсант Лукаш спал, лежа на табуретке”. Многие после пытались продемонстрировать такую позу, но подобного ни у кого не получилось.

Курсант Соловьев В.Т., находясь в увольнении в городе, не рассчитал свои силы и сильно “утомился”. По пути следования в общежитие присел на скамейку на привокзальной площади и уснул. Проходящий мимо курсант Дядя А.Н. (учился курсом младше) попытался разбудить его, но безуспешно. Обладая хорошей физической силой и широкой русской натурой, он не мог бросить товарища в беде, взвалил Соловьева на плечи и понес в общежитие. Но, к сожалению, на пути ему встретился дежурный офицер.

Утром “утомившегося” курсанта вызвали к начальнику ОРСО полковнику Королеву, который строго заявил: “Соловьев, вы вчера были пьяны, как свинья! Вас Дядя принес на себе в роту!” Соловьев, удивленно моргая глазами, ответил: “Нет у меня никакого дяди”.

Шестая рота в 1963 году осталась без командира. Поэтому назначили общего, на пятую и шестую, капитана третьего ранга Матвеева. Семья у него была где-то на Западе, а сам он проживал в канцелярии роты, что очень нам не нравилось — регулярные вечерние проверки и утренние построения.

Однажды, утром, когда мы построились, командир роты заявил: “Хотел сегодня поспать, но кто-то постучал в дверь и сказал: “Вставай, охламон!”, чем вызвал у курсантов большое веселье.

   P.S. Дядя А.Н. — старший механик т/х “В. Волков”
 
 

* * *

— Интересную историю? — переспрашивает Николай Стрельников. — Извольте. Был семьдесят пятый год. Действующие лица — выпускники училища именно этого года. После диплома — военная стажировка на кораблях. Служат наши парни, служат — а скукота! Уже диплом в кармане, кому же захочется у трапа стоять с повязкой, когда пора в моря уходить. Один из них, поинициативнее, говорит:

— Старичок, пошли в кадры, заберем паспорта и двинем в рейс!

— С ума сошел, а если хватятся? Это же дезертирство!

— А мы ребят попросим, чтобы за нас на построении откликались.

Молодые решают скоро, не беспокоясь о последствиях. Двинули в кадры за паспортами. Сразу устроились на пароход матросами — в то время как раз требовались. Пришли в Японию, то ли в Таямашинку, то ли рядом, уж не помню. Программа здесь известна — после вахты — в город. На машину денег не хватает, зато на пиво есть. Да и на виски тоже. Погуляли. Возвращаются к пароходу, а на причале новый японский мотоцикл. Решили покататься. Гоняли туда-сюда, туда-сюда. В конце концов врезались в какой-то контейнер — помяли машину и бросили, а сами бегом на пароход.

Японцы нашли мотоцикл и написали в пароходство, мол, так и так, ваши матросы Иванов и Веселов разбили мотоцикл — оплатите по счету. В пароходстве посмотрели — так это ж курсанты! Направили счет в училище. А там удивились — они же на практике. Написали в пароходство бумагу о том, что указанные Иванов и Веселов находятся на военной стажировке, отмечены в журналах проверки и всякие слухи об их путешествии в Японию не что иное, как гнусная клевета.

Пришлось пароходству заплатить японцам. А Иванова проверили — действительно, парень на корабле и никуда не отлучался. Такие вот дела...
 
 

Рассказано за рюмкой чая...

Не очень молодого, серьезного человека нелегко уговорить написать какой-нибудь случай из его жизни. Есть, конечно, охотники, но в большинстве своем люди даже письма родителям или друзьям пишут редко. А тут заказ — напишите, да еще и в книгу пойдет.

Чтобы облегчить задачу таким “неподдающимся”, советуем использовать прием.

Пишите так, как будто рассказываете в письме близкому другу о чем-то интересном. Чтобы “разогнаться”, можно начать: “Привет с Сахалина! Ты просил меня рассказать... Вот вспомнил. Дело было с Пусане. Я тогда плавал третьим штурманом на таком-то пароходе. И вот как-то в каюту второго механика с берега пришла девушка....” Далее идет рассказ.

Или еще один способ. Представьте, что вы сидите за столом в дружеской компании. Спокойно попиваете что-то там такое, ну, у моряков это называется “посидеть за рюмкой чая”. Теперь представьте, что кто-то рассказал интересный случай и вам тоже ужасно захотелось поведать о своем. И начинаете: “Стоп, ребята. У нас тоже похожее было. Помню, приехала из министерства группа...” И так далее.

Ну, теперь вы получили два ключа к изложению самых сердечных рассказов. Присылайте их по адресам: ДВГМА, Компьютерный центр, Болотову В.П. или в Союз писателей: г. Владивосток, ул. Алеутская, 19, Князеву Л.Н. Надеемся, что хлынет поток ваших воспоминаний! Чем короче ваши трагические или комические рассказы и чем их больше, тем лучше. Ждем!
 
 

* * *

А вот эти короткие рассказы пришли из Находки от выпускника ДВВИМУ 1952 года Виктора Григорьевича Титова, капитана дальнего плавания, ветерана труда. Представляем их вам с самой незначительной редактурой. Жаль, конечно, что Виктор Григорьевич избегает называть фамилии действующих лиц, ведь они так нужны нашей истории.



 
 

РАССКАЗЫВАЕТ КДП ВИКТОР ТИТОВ

Несмотря на тяжелые военные и послевоенные годы, как это ни странно звучит, курсанты жили полнокровной, нормальной жизнью.

Была у нас не только учеба, но и спорт, и лучшая в городе самодеятельность, вечера отдыха, еженедельные танцы под духовой оркестр, шефские связи со студентами Педагогического института, и воскресники по разгрузке судов в порту.

Были любовь и разочарования, трагедии и комедии и просто радости жизни. Случались и курьезы, или, как их теперь называют, “приколы”. Вот некоторые из них.

Я не спал

Существовало среди курсантов такое выражение: “Жизнь — это борьба до обеда с голодом, после обеда — со сном.” На лекциях после обеда, особенно весной, на солнышке у окна, в задних рядах, некоторые борьбы на выдерживали. Преподаватели относились к этому по-разному. Одни, измазанные мелом и увлеченные изложением материала, ничего не замечали вокруг, как токующие глухари. Некоторые стеснялись (были и такие) делать курсантам замечания, зная, половина из них бывшие фронтовики, что кроме занятий и самоподготовки они несут еще какие-то “наряды”, в том числе и ночью.

Однажды преподаватель, заметив спящего курсанта и остановившись около него, говорит вполголоса старшине: “Скомандуйте “Встать!”, но все при этом пусть сидят. После того как спящий встанет в гордом одиночестве, я спрошу его, почему он спит на лекции. Гарантирую, он скажет, что не спал.”

Старшина громко командует: “Встать!”. Все сидят. Спящий курсант вскакивает, ничего не понимая и не соображая. Все остальное произошло в точности, как предсказал преподаватель.
 
 

Шутка не удалась

Один из преподавателей, мягко выражаясь, не пользовался у курсантов авторитетом. Решили над ним подшутить. Договорились, что после того, как он поздоровается с классом, отвечать ему не сразу, а с задержкой в несколько секунд. Каждый должен был посчитать в уме до пяти. На всякий случай, дежурный, стоящий после рапорта рядом с преподавателем, должен был отбить беззвучно ногой определенное число секунд.

И вот заходит в аудиторию преподаватель, а вместе с ним опоздавший курсант. Дежурный командует: “Встать! Смирно!” — рапортует, как положено. Преподаватель здоровается: “Здравствуйте, товарищи курсанты”. Все начинают отсчитывать про себя до пяти, и в это время не знающий о сговоре курсант громко кричит: “Здравия желаем!” Всеобщий хохот, в том числе и преподавателя. Шутка получилась не над ним.
 
 

Курсанты  ДВВИМУ — джентельмены

Танцы под духовой оркестр пользовались большой популярностью у девушек не только в окрестностях училища, но и во всем городе. Проходили они каждую субботу, как говорится, при любой погоде и назывались “скачками”.

Однажды зимой начавшаяся после обеда пурга к концу танцев разбушевалась во всю. Некоторые девушки ушли заблаговременно. Большинство оставшихся жили поблизости, а трое — очень далеко. Они понадеялись на кавалеров, которые обычно провожали до самого дома. Идти домой в такую круговерть, когда трамваи и те не ходят, даже с провожатыми было равносильно групповому самоубийству. Девушкам предложили переночевать в курсантской казарме, расположенной рядом с клубом. Волей-неволей им пришлось согласиться. Для них освободили четырехместный кубрик командиров.

Утром многие курсанты, которые не были на танцах или ушли из клуба пораньше, с удивлением наблюдали за выходящими из кубрика девушками.

Слава о джентльменстве и порядочности курсантов ВВИМУ быстро распространилась по всему городу. Кстати, двое из тех девушек впоследствии вышли замуж за выпускников ВВИМУ.
 
 

Зеркало

Жили курсанты в огромных кубриках по 50-60 человек, с двухъярусными железными койками. Все удобства были во дворе. Очереди к умывальнику или в туалет стали обычным явлением. В центре кубрика, где находилось место для бритья, не было зеркала, и поэтому все пользовались маленькими карманными.

И вот осенью возвращается большая группа курсантов с плавательной практики. У проходной порта, напротив училища, женщина из ВОХРА заставляет каждого открывать свой чемодан. Выстраивается очередь. Одного из курсантов, с рыжими волосами, настойчиво оттесняют в конец очереди. Одновременно пытаются уговорить женщину не тратить зря время, потому как все равно, кроме книг, конспектов, тельняшек, трусов и грязных носков, ничего у них нет. Проверив с десяток чемоданов, охранница сдалась, и курсанты с шумом и гамом поднялись на виадук, а через 15 минут были уже в казарме. А там говорят рыжему: “Доставай зеркало”. Тот удивленно открыл чемодан и чуть в обморок не упал — сверху, на его вещах, лежало большое судовое зеркало, обрамленное сверкающим никелем. Его тут же водворили в центре кубрика, где все обычно брились, причесывались и прихорашивались перед увольнением или танцами. “А если бы меня задержали?” — возмутился рыжий, имея в виду законы еще военного времени. “Не задержали бы, — успокаивали его сокурсники, — рыжие в зеркало не любят смотреться, охранники это знают”.
 
 

Почему ботинки разные

Идет развод суточного наряда училища. Курсанты в парадной форме, с надраенными пуговицами, бляхами и ботинками выстроились в вестибюле. Кроме сдающего и принимающего дежурных офицеров, обход делает начальник ОРСО, а иногда заместитель начальника училища по ВМП, капитан первого ранга, обращающий внимание в основном на блеск ботинок.

Вот однажды идет он вдоль строя. Вдруг останавливается, поднимает глаза на курсанта: “Почему ботинки разноцветные?” Оказалось, что это ботинки двух разных курсантов, стоящих рядом.

После этот случай еще долго служил поводом для веселья среди курсантов, заступающих в наряд.
 
 

“ЗАБОТА” о здоровье курсантов

После второго курса по программе ВМП курсанты должны были проходить лагерные сборы. Около месяца они жили в палатках на Седанке, у берега моря, рядом со старой средней школой, расположенной в церкви. Целыми днями занимались греблей, стрельбой, спортивными играми, купались, загорали. Почти каждый вечер были танцы под духовой оркестр на волейбольной площадке. Сейчас это вспоминается как сказка, хотя в июне в палатках было прохладно.

После окончания лагерных сборов необходимо было перегнать два шестивесельных яла, арендуемых училищем в ТОВВМУ, на Первую Речку. Для этого были оставлены две команды курсантов по восемь человек. Погода в день перегона выдалась пасмурной, ветреной, холодной, с моросью и дождем. Один ял, под командованием капитана-лейтенанта, преподавателя кафедры ВМП, вышел немного раньше, скрылся из виду и, как потом оказалось, благополучно прибыл к месту назначения. Второй же, под командованием зам. начальника училища по ВМП, капитана первого ранга, часа через два, лавируя против встречного ветра, оказался около Санаторной, или, как она тогда называлась, Девятнадцатого километра. Промокшие и продрогшие мореходы высадились прямо в парке им. Лазо. “Двоим остаться, остальные за мной”, — скомандовал капитан первого ранга. В одной из закусочной парка она заказал девять стаканов водки и соответствующее количество бутербродов. Приказал курсантам выпить. “Попростываете и заболеете, а мне за вас отвечать”, — объяснил он свои антипедагогические действия. Не забыл и про двух оставленных у яла караульных.

После этого на веслах вернулись на Седанку. Переночевали в школе, а утром, при хорошей погоде, перегнали ял без всяких проблем. Знать не во вред пошла командирская чарка.
 
 

Патриоты

В те времена ежегодно проводились государственные займы восстановления народного хозяйства. Подписывались обычно в размере месячного оклада, а курсанты — стипендии.

Комсоргом группы был у нас круглый отличник, прирожденный оратор и организатор, будущий руководитель одного из отделов ДВ пароходства, Леша. Как он сам любил говорить, что выступить в любое время дня и ночи, на любую тему и перед любой аудиторией (да хоть с трибуны Мавзолея) для него — “раз плюнуть”.

В один, как потом оказалось, не совсем прекрасный для нас день по радио сообщили об очередном гос. займе. До начала общеучилищного митинга Леша развил бурную деятельность. Утро было солнечное, а настроение у нас доброе, и по призыву комсорга все, без исключения, изъявили желание подписаться по пятьсот рублей с каждого, то есть на десять месячных стипендий, о чем Леша с гордостью доложил командованию училища и комиссии по подписке.

Прославились на весь город, но потом почти год проклинали нашего комсорга. Прошло время, и мы не удивились тому, как быстро он сделал карьеру. Настоящий коммунист.
 
 

Доплатные письма

Был в те годы такой, довольно распространенный, вид почтовых услуг — “доплатное письмо”. Письмо можно было отправить в самодельном конверте или вообще без него, свернув треугольником и написав магическое слово “доплатное”. Чтобы его получить, адресат должен был заплатить рубль.

Вначале курсанты тоже получали такие письма от родных, друзей, знакомых. Но вскоре они стали превращаться в орудие мести, шуток и розыгрышей.

Приходит курсант на почту (рядом с училищем), с радостью находит себя в списке счастливчиков, на адрес которых пришла какая-то корреспонденция и заплатив рубль, составляющий тогда почти половину стоимости билета в кино или полпачки “Беломора”, получает доплатное письмо. После он уединяется или при всех, в зависимости от характера, вскрывает. И вот тут происходит самое возмутительное — какой-то “шутник” вложил в письмо, в лучшем случае, чистый лист бумаги, а чаще всего, с нарисованным кукишем или же с нецензурными выражениями и оскорблениями. В итоге, как сейчас принято говорить, на лицо причинение материального и морального ущерба.

Были розыгрыши и более изощренные. Один курсант получил доплатное письмо, в котором была фотография девушки с объяснениями в любви и назначенным ему свиданием. Эта встреча “по случайности” должна была произойти в день его дежурства. Он долго искал подмену, т.к. все почему-то, под разными предлогами ему отказывали. Когда же курсант все же вырвался на рандеву, он обнаружил, что “случайно” на той лавочке, где должна состояться встреча с прекрасной незнакомкой находились его сокурсники. Они курили, болтали и отказывались уйти. Напрасно он пристально всматривался во всех проходящих мимо девушек, свидание не состоялось. Возможно он до сих пор убежден, что в тот вечер он прошел мимо своего счастья.

Постепенно шутки с доплатными письмами перестали действовать — получатели, прежде чем отдать рубль, обращали внимание на почерк, обратный адрес и т.д. Затем и вовсе прекратились вместе с этим видом услуг.
 
 

Про любовь

Как в любом молодежном коллективе, были среди курсантов и влюбленные. Другие же, еще на зараженные этой болезнью, относились к ним доброжелательно и с сочувствием. Подменяли влюбленного на дежурстве, одалживали брюки, ботинки, шинели поновее и даже деньги на билеты в театр или кино, на мороженое. Были на почве любви и трагедии, не хуже шекспировских. Особенно запомнился случай со всеобщим любимцем, поэтом, одесситом Яшей.

Влюбился он в красивую, изящную, обаятельную блондинку, королеву всех вечеров отдыха и танцев. Завязалась у них дружба и вдруг... Пришел однажды Яша со свидания с выбитыми зубами, разбитым носом и сломанной рукой. После этого случая блондинка больше не появлялась в училище, а через несколько месяцев вышла замуж. А Яша летом перевелся в ОВИМУ и уехал в Одессу.

Что произошло в тот вечер, так и осталось тайной до сих пор. По одной версии, на них напали хулиганы — нашего любимца избили, а девушку изнасиловали. По другой — Яша пришел к ней в гости, а там молодой человек. Его подруга говорит: “Познакомься, вот мой жених”. Яша, не говоря ни слова, подошел к окну, открыл его и выпрыгнул со 2-го этажа.
 
 

Курсантов нужно знать в лицо

Несмотря на то, что курсантов тогда было сравнительно немного, некоторые командиры и преподаватели всех в лицо не знали и часто из-за этого попадали впросак. Возможно, этому способствовала форма, а на первом курсе еще и стрижка. Исключением был начальник училища Александр Владимирович Борисов, который знал всех курсантов не только в лицо, но и по фамилиям. Это не говоря уже о преподавателях, командирах и обслуживающем персонале, вплоть до уборщицы.

Останавливает, например, начальник ОРСО или зам. нач. училища по ВМП курсанта, одетого не по форме, или опоздавшего в столовую, или болтающегося без дела во время занятий в коридоре, спрашивает фамилию, чтобы записать в книжечку. Дальше все идет как по нотам — раз спрашивает, значит не знает. И курсант называет первую попавшуюся ему на ум, чаще всего, почему-то фамилии авторов учебников.

Забавно было, когда на общеучилищном построении начальник ОРСО, в присутствии начальника училища и его замов, командует: “Курсант Цукерберг, выйти из строя!” Никто не выходит, курсанты улыбаются.

Незнание курсантов в лицо преподавателями использовалось в более серьезных целях — для сдачи экзаменов друг за друга. До поры до времени все сходило благополучно, но однажды случился казус. На экзамен к одному преподавателю случайно зашел другой, который знал сдающего экзамен курсанта. Экзаменатор, восхищенный знаниями сдающего, похвалил: “Блестяще, курсант Иванов, ставлю вам пять!” Но тут вошедший преподаватель воскликнул: “Это не Иванов! Это Сидоров!” После этого случая бдительность возросла, появились аспиранты, стали привлекаться командиры рот и взводов.
 
 

* * *

Это только одна сотая, а может быть тысячная доля курьезов и “приколов” из курсантской жизни ДВВИМУ, которые происходили ежедневно и на занятиях, и во время досуга, и в быту, и в личной жизни, и на практике, среди курсантов и преподавателей, среди обслуживающего персонала, и во время увольнения и т.д.

Я специально не назвал ни одной фамилии ни курсантов, ни преподавателей. Во-первых, для этого необходимо их разрешение. Во-вторых, некоторых их уже нет в живых. В-третьих, это не имеет, на мой взгляд, никакого значения — важен сам факт, а не фамилия. А зато все вышеизложенные случаи не выдуманы (такое придумать невозможно) и действительно имели место.
 

Титов Виктор Григорьевич,
выпускник ДВВИМУ 1952г.,
 Капитан Дальнего Плавания, ветеран труда.
Р.S.
Лев Николаевич!
Откликаюсь на призыв (ДВ Моряк №1 от 10 января с.г.). Буду рад и признателен, если сообщишь получение и дальнейшую судьбу моих опусов.
С курсантским приветом В.Титов
Р.S. Когда-то мы вместе выступали в концерте, — ты был вокалистом, я в музыкальной группе 2-м трубачом.


 
 

...УЖЕ  ТЯНЕТ  ПУТЕШЕСТВОВАТЬ

 Все знают Бориса Геннадьевича Сливаева как преподавателя, ныне как начальника ВМК, и вдруг, как в рождественской сказке, открывается его истинное лицо — автора сатирических миниатюр. Немало известных людей вскормила наша академия, но юмористов-литераторов пока еще не было. Неужто у нас появился  свой Жванецкий? А что? Он ведь тоже из морского института.
* * *

Сядешь, уставишься в угол... так и месяц прошел. Посмотришь в зеркало: седина пробивается — год прошел... Пожалеешь себя — жизнь пролетела. Она пролетела, а ты просидел, поседев. По какому забору  размазать злость? В какой колодец выплюнуть беспомощность? Эпитафия: он пришел открыть мир и ушел, ничего не  познав, отягощенный вопросами.  Можно, конечно, короче: двумерная авоська. Двумерная потому, что пустая. Мир — это склад   двумерных субъектов. Не личностей, но субъектов. Субтильных субъектов. Индифферентных ко всему, кроме собственного желудка.
 
 

* * *

На мостике Ватерлоо капитан подал членоразделяющую на мужской  и женский пол, потолок и стены команду:

— На баке, отдать якорь!

На мусорном баке третий помощник продублировал команду:

— Отдать тыкарь!

— Не тыкайте мне, я с вами коров не пас, а гол, как сокол, птица вольная.

— Будем дебютировать или отдадим выкарь? — выкатив буркалы, буркнул третий.

— Третий, третьим будешь?

— Нет, не буду. Буду капитаном...

                                       * * *

Стоит добраться до заграницы, и уже тянет путешествовать. Прямо с утра сесть где-нибудь в семейной забегаловке с иностранным названием,  съесть порцию оладий обязательно с кленовым сиропом, запить дымящимся кофе из кружки с удобной ручкой, куда заходит вся пятерня, а не два пальца, и — в путь через прерии по широкой бетонной, а не проселочной дороге. Пущай музыка кантри играет, шины шелестят. “Go well, drink ‘Shell’ !”

Почему-то станция Нижние Волочки не навевает подобных мыслей. Может, кленового сиропа не  гоним, предпочитая что покрепче, сравнимое с сельско-казарменным матом? А, может, нет в русском человеке потребности путешествовать. Он мчаться горазд, уподобляя себя русской тройке. С гиканьем, матом, для большего сходства облитый с ног до головы  тройным одеколоном. Птица-тройка! Цыплёнок табака с беломориной в зубах... Кстати, о птичках: долетит ли киви до середины Днепра?  Довольно редкая птица, вероятно,  должна...

* * *

— Я угадаю этот напиток с семи стопок!

— А я с восьми!

— Угадывай!



 
 
 
Юрий Пудовкин
 

НЕСГИБАЕМЫЙ ДОСЯ

В феврале 1948 года, на каникулах, Евгений Дмитриевич Якубенко, наш спортивный бог, вместе с комитетом комсомола училища отправил группу отличников учебы и спорта в лыжный агитпробег по краю.

Мы приехали с лыжами на станцию Шмаковка, там выгрузились с рюкзаками за спиной и двинулись по 35-градусному морозу и свежему снегу на Кировку. Это расстояние около 30 километров. Парни, чтобы не замерзнуть, шли быстро и вскоре зверски устали. Впереди шли легкоатлеты и боксеры — народ поджарый, шустрый, а сзади все время отставал квадратный, мускулистый, но не очень бегучий, ибо он штангист, Феодосий Ниточкин. Его то и дело приходилось ждать, над ним подшучивали, но что делать — не бросать же средь белой пустыни!

— Ребята, идите, я догоню, — хрипел отдышливо наш Дося.

Но его ждали, и он тянул из последних сил.

Ну вот и Кировка. Зарегистрировались в райкоме комсомола, устроились в школе. Колхозники принесли нам чаю, меду, а мы достали конфеты. Поели и легли спать. Так устали, что заснули опоясанные через плечо агитационными лентами: “Спасибо Великому Сталину!”, “Граждане СССР имеют право на труд, отдых и учебу!”.

Часа через два нас ждали в районном доме культуры. Кое-как приковыляли — народу полный зал. Мы читали лекции о преимуществах социализма, после — выступление боксеров, где по договору эффектно падали от мнимых ударов. И вот наконец коронный номер — гиревой спорт. Вышел Дося, поставил перед собой двухпудовку и задумался — сил видать нет! Народ хлопает, свистит: “Давай, курсант, не робей!” И Дося взялся — как начал кидать эту железную заразу. Чего только он с ней не делал! Народ визжит: “Мо-ло-дец!”

Закончил Дося, раскланялся и чуть не упал, еле дошел до наших объятий. Вот такой был Феодосий Ниточкин! Помнят его.



 

Е. Князев

ЛЕКЦИЯ

В 1970 году, когда я учился на первом курсе судоводительского факультета ДВВИМУ и одновременно занимался спортом, греблей на каноэ и многоборьем, нашей ротой командовал капитан третьего ранга Несмеянов. Это был строевик, который считал, что лучше в роте иметь пять пьяниц, чем одного хорошего спортсмена. Самым главным его отличием от других капитанов третьего ранга была привычка после каждой команды, фразы или слова добавлять тайно словцо “ёфтать”. Его так и прозвали “ёфтаеть третьего ранга”, он знал об этом и нисколько не смущался. Правда, при посторонних людях (курсанты, естественно, — при них можно говорить все) он старался это слово не употреблять, но оно все же выскакивало у него, причем в самые неподходящие моменты.

Как-то в субботу нам объявили большой сбор (все уже собирались в увольнение) и Несмеянов доложил, что сейчас нам в актовом зале товарищ врач из мединститута прочтет лекцию на тему: “О вреде случайных половых связей”. Рядом с ним стоял этот самый лектор — молодой человек. Несмеянов посмотрел в свою записную книжку и произнес фразу: “Врач сексолог-венеролог... (пауза) “ёфтать” Козлов прочитает вам лекцию...”. Взрыв смеха. Капитан третьего ранга, естественно, не понимает причину и продолжает: “Товарищ “ёфтать” Козлов...”. Затем он свирепым взглядом обводит строй: “А самые смешливые “ёфтать”, пойдут заниматься отработкой парадного марша... “ёфтать”!

С фланга раздается голос невидимого смельчака: “Нет, уж лучше мы послушаем сексолога-венеролога “ёфтать-Козлова”!



 
 
 

Юрий Титов

ТУПОЙ И ЕЩЕ ТУПЕЕ

 В нашей шестой роте как-то проводил вечернюю поверку дежурный офицер Ананян, армянин по национальности, не очень хорошо говоривший по-русски. Список фамилий личного состава был составлен согласно алфавиту. На “Д” начинались фамилии: Дураков, Дурнев, Дуриев...

Дежурный начал зачитывать список, но никто почему-то не ответил на эту букву.

— Па-чему нет отклика, да? Что в роте дураки перевелись? — видно сострил Ананян.

— Они все на тренировке, — развел руками старшина роты Мясников, — многоборье называется.

— Как прибудут в роту, пусть продолжат многоборье на гальюнах, да, — чисто по-военному съюморил офицер, как дитя обрадовавшись своей находчивости.

— Но, товарищ дежурный, у этих “Дуриевых”, “Дурневых”, “Дураковых” есть разрешение начальника ОРСО, — пытался сопротивляться старшина.

— Вот и начальник ОРСО понимает, что одно другому не мешает. Ну, ладно, — продолжил дальше Ананян, — Живодеров, Живоедов, Живоглотов...”

Кстати сказать, все эти парни на букву “Д” были не только хорошими спортсменами, но и прекрасно учились!



 
 

ДЕНЬГУ ЗАШИБИТЬ

Оказывается, имея голову, и в застойные времена можно было неплохо заработать, только немного пошевели мозгами.

В 1977 году, уже имея диплом, я работал в ДальморНИИпроекте. В то время нас, научных работников, с начала весны посылали в подшефные совхозы на посевную, уборку, заготовку кормов, короче, на помощь развитому социализму.

Меня и еще двух выпускников эксплуатационного факультета ДВВИМУ — Анатолия Ковпашко и Николая Евко направили по разнарядке в село Павловка. Когда прибыли к управляющему, тот долго не мог сообразить куда нас послать с нашими дипломами.

— А давайте-ка, братцы, спасите наших чушек, — сообразил он наконец.

— От кого? — удивились мы.

— В навозе тонут. Сарай дряхлый, скотина стоит по горло в навозе, — пояснил управляющий.

Он, видимо, решил, что работа практически не выполнима и следует поучить на ней товарищей инженеров. Оказывается, в прошлом году целый месяц там трудился студенческий отряд, да так и не довел дело до конца. Мы спросили самое главное.

— Сколько будет стоить уборка навоза?

— Да вам хотя бы на харчи себе заработать! — сказал управляющий. После чего выдал нам вилы, грабли и быстро исчез, видимо, ожидая нас увидеть не ранее чем через две надели, в день отъезда.

Но мы, между прочим, парни были с гонором. Мало что инженерные дипломы, мы еще и наукой занимались — сдали кандидатский минимум. Я сразу же предложил использовать трактор, который приметил на въезде в поселок — стоял бедолага в одиночестве, видно, был на ходу. Но ведь всем известно, что при хорошей материальной заинтересованности даже мертвые оживают. Главная проблема была — запихать “Беларусь” в небольшой проем ворот. Ковпашко предложил поднять машину на мощных домкратах. Послали шустрого Евка искать домкраты, снабдив небольшой наличкой, имевшейся у нас на две недели. Я же отправился искать тракториста, а Ковпашко оформлять договор на работу.

Коля Евко к вечеру вернулся с двумя пьяными механизаторами и привез два мощных домкрата, с помощью которых мы подняли переднюю часть фермы почти на два метра, подложив под основание шпалы и плахи. Чтобы сараюшка не развалился, механизаторы быстренько забили укосины *, подставили столбы. А также, как принято у русских, после двухсот граммов они оживили и трактор, который с утра начал выгребать навоз перед фермой. Мы, как могли, помогали вилами и лопатами.

Через два дня мы попросили управляющего принять у нас работу. Он долго не соглашался ехать, говорил, что ему не до шуток — полно важных дел, но мы все же настояли. Когда управляющий увидел огромную кучу навоза перед фермой, выровненный сарай и чистые коридоры внутри, он не поверил своим глазам. К тому же лопатами мы уничтожили следы от колес и ковша “Беларуси”. В результате через четыре дня командировки мы получили по 200 рублей на руки — это полтора наших институтских оклада. Тракториста тоже не обидели (он попросил остаться неизвестным).

Управляющему мы свой секрет так и не открыли, ведь это была наша не последняя ферма в подшефных совхозах.



 
 

ПУТЬ ДОМОЙ ВСЕГДА КОРОЧЕ

Сейчас, кажется, не модно вести дневники. Разве что какая-нибудь девочка-пятиклассница может поддерживать эту пыльную традицию XIX века. Вот раньше писали... Что бы мы знали о 20-х без мемуаров Ольги Форш и Анатолия Мариенгофа? А о 50-ых — без воспоминаний Евгения Шварца? Баловались дневниками не только писатели, пописывали и прапорщики, и сельские учителя, и моряки. Впрочем, моряки пописывают и сегодня. И вот перед вами дневник моряка, то есть пока курсанта 18-й роты ЮРИЯ ТИТОВА.
От судьбы, как и от Стера, — не уйти. Недаром, наверное, эти два слова начинаются на одну букву... Вот и я, окончив четвертый курс, угодил на практику на т/х “Комсомолец Приморья”. Судно шло прямиком в Арктику. Помню, очень неуютно себя чувствовал, когда в начале августа вместе с Толей Павлюком скатывал на палубе снеговиков... Но было много и хороших, веселых дней, которые сейчас приятно вспомнить. О них остались короткие записи в дневнике:
 
 

Воскресенье.

Теплоход “КСМ Приморья”. Провели маневры в Амурском заливе; разгонялись со “стопа”, тормозились с полного хода, ложились в циркуляцию и прочее. Все, разумеется, с риском для жизни. В рейс уже в четверг, в час ночи. Погода однообразна: туман то густой, то очень густой...
 
 

Вторник.

“КСМ Приморья”, Владивосток, мыс Шмидта. Зайдем в Провидение. Возьмем воды, подождем ледокол, чтобы было не одиноко во льдах.

А на Камчатке есть бухта Наталия. Конечно, она названа так не в честь моей дочери, но все равно приятно.
 
 

Среда.

Последние новости, переданные нам по рации: на Шмидте льда нет; сейчас там под разгрузкой сахалинская “морковка” — “Кемерово”, на подходе два танкера ПМП. Земля круглая, а Пушкин — великий поэт...

Днем начал письмо домой. Хочется многое написать, а слов не хватает.

Вот и настали белые ночи. Как все романтично, “по-питерски”! В полночь на палубе спокойно можно читать газету...
 
 

Четверг.

Б. Провидения. Утром выглянул в иллюминатор — вот они, провиденские сопки. Мрачные, темные, а верхушки покрыты туманом. Три года я их не видел...

Заступил на вахту, стоял “на руле”. Рядом со мной находился Валера Кузнецов, артелыцик — на всякий случай. А уже в самой бухте он встал “на руль” — у меня еще опыта маловато... В 8.40 бросили якорь. С берега сообщили, что буксиры и лоцман будут через пятнадцать минут. Капитан по этому поводу изрек: “Знаем мы их пятнадцать минут! Часа через полтора подойдут, хотя берег — вот он, плюнешь, и долетит...” Однако, действительно, не прошло и 15 минут, как подошел буксир “Капитан Беломестнов” с лоцманом и “Бурун” (типа 151). Забрали Толю Павлюка и Игоря Махтиянова как швартовщиков, ну и в суматохе с ними уехал и артельщик. Таким образом, оказалось, что самые опытные матросы на берегу, и сам Бог велел мне опять становиться “на руль”. Капитан побушевал малость, но делать нечего, якоря уже почти выбраны. Дали малый ход вперед, руль “право на борт”, и начали разворот. Правее нас стоит пограничный корабль (я так и не увидал его названия). Старпом перебегал с левого борта на правый и вполголоса приговаривал: “Не проскочим, ох, не проскочим...” Лоцман же успокаивал: “Хорошо пройдем!” Капитан молчал. Четвертый брал пеленга и вел прокладку. Вдруг лоцман: “Стоп, машина! Малый назад!” И вот тут начался настоящий переполох: нам ведь для реверса нужно около пяти минут! Капитан ругается с “машиной”, старпом мечется между телеграфом и радаром, пытаясь одновременно связаться с ЦПУ, четвертый стоит, разинув рот... Наконец, задний ход дали, когда в нем уже не было нужды — проскочили почти рядом с “пограничником”.

В 21.00 закончили прием воды и снялись уже на мыс Шмидта.
 
 

Суббота.

Дневная вахта прошла так: около полутора часов стоял “на руле” — подходы к мысу Шмидта забиты льдом, впрочем, не сильным — около двух баллов. Хотя и такой лед не обещает ничего хорошего. Берег близко, но не просматривается из-за тумана. На малом ходу лавируем между льдинами — зрелище красивое и жуткое...

Берег открылся как-то сразу, и льда здесь почти совсем не было. У причала — “Кемерово”, три танкера ПМП: «Уренгой», «Дальнереченск» и «Ангарск», два ледокола: «Ерофей Хабаров» и «Мурманск». В 9.30 меня сменил Игорь Махтиов, к 10.20 заняли превосходное якорное место недалеко от причала, откуда и будут к нам подходить перегрузчики.

К 14.00 все формальности были закончены, и около 16.00 началась выгрузка силами береговых грузчиков. Здесь мы оставили 800 тонн груза. Всю вечернюю вахту возился на палубе-в основном, швартовал да отшвартовывал перегрузчики, время вахты не пролетело, а пронеслось... Воскресенье.
 
 

Воскресенье.

До обеда красил надстройку с левого борта. Еще во Владивостоке ободрали два куска и загрунтовали с обоих бортов, да вот покрасить тогда не успели. Боцман выделил мне расшитую подвеску — фабричную, со спинкой. Но с непривычки было страшновато: подвеска постоянно ходила ходуном под ногами. Когда стоишь в центре — еще ничего, но стоит ступить, как подвеска начинает угрожающе крениться в эту же сторону. Прицепился страховочным концом. Боцман опустил мне ведро, подал каток. “Ну, с Богом!” — подумал и осторожно обмакнул каток в краску. И только стал поднимать инструмент, как каток выскочил с насадки и “упорхнул” за борт, в руке осталась только ручка. Боцман, конечно же, разразился непечатной тирадой в мой адрес... Пока он ходил за новым катком, я замерз. Хоть день был и солнечный и температура здешних широт высока(+10 градусов Цельсия в тени), и полярная жара не очень-то чувствуется. Наблюдал, как со дна расходится по воде всеми цветами радуги краска в том самом месте, где каток утонул. На морской карте у подходов к мысу Отто Шмидта обозначено, где затонула какая-нибудь баржа, где — грейфер. “Пора делать корректуру, — усмехнулся, — широта, долгота... Затонул каток. Дата и глубина под ним во время отлива... “

До обеда я все-таки закончил тот “холодный” борт и перешел на “солнечный”.

А вечером наблюдал в бинокль, как какой-то местный “морж” купался. Грузчики говорят, что этих “моржей” тут — около пяти человек. Сами посмеиваются: “Литр белой — и мороз не страшен!”
 
 

Понедельник.

Отбивали старую краску. Если вчера день был не по-полному жарким, то сегодня пасмурно и холодно. Боцман уверял, что после обеда  солнце будет... “ Настало “после обеда”. Сидим на “разводке”, как вдруг — кап-кап-кап — дождь! Боцман, по традиции, исходит матом, ну, а мы, естественно, тихо радуемся в ожидании отдыха... Но отдыхать не пришлось. Да и не дождь это был вовсе, а просто Игорь Махтиянов мыл окна в рулевой рубке. Вот смеху-то было!
 
 

Вторник

День рождения у нашего плотника, которого все на судне зовут просто “Михалыч”.

Сегодня срезали серп и молот с трубы. Вернее, срезал сварщик. Андрей с Михалычем до чая занимались установкой подвесок. Боцман поручил, да вспомнил, что у Михалыча законный выходной. Но тот отвечал достойно: “Я эту хреновину и ночью бы рад снять, не только в светлый день...”
 
 

Среда.

Утром мыли дымовую трубу, готовили ее к покраске под Российский флаг.

Допоздна смотрели в кают-компании фильмы, где-то часов до четырех (ночи? утра? — тут не разберешь). Вроде бы пустяк — незаходящее солнце, но засыпаю с трудом. А многие из экипажа на ночь занавешивают иллюминаторы.
 
 

Воскресенье.

Второй день приходится висеть в «беседке» с турбинкой, неплохо в ней освоился. Как сказано в книге, «вник в самую сущность процесса». Хотя вата в ушах не защищает от шума, да и турбинка к концу рабочего дня очень уж тяжела...

Обратил внимание на льдины: раньше они были какие-то плоские и однообразные, а вчера был сильный ветер, и нагнало откуда-то издалека самых причудливых и неверных форм. Смотришь, и не верится, что перед тобой всего лишь замерзшая вода...
 
 

* * *

Первого октября уходили во Владивосток. На небе — ни облачка, на спокойной глади моря слегка покачиваются льдинки. Кажется, это называется «блинчатый лед».

Погода благоприятствовала. При отличной видимости прошли Беринговым проливом, слева от нас был мыс Дежнева, справа сверкал снегом остров Ратманова. Третий помощник заметил по этому: “Это радует. Плохо, когда наоборот. А домой всегда путь короче”. И добавил: “Вставай “на руль” — через пять минут поворот...”
 

ОТ РЕДАКЦИИ. Курсанты, собираясь на очередную плавпрактику, не забудьте захватить с собой ручку и блокнот. А если захотите принести свои записки в «Меридиан»-милости просим.
 
 

 
 

Лев КНЯЗЕВ

ЗОВ ОКЕАНА

Заметки писателя
 
 
 

КДП ИВАНОВ

Откуда они берутся, КДП? Капитаны дальнего плавания с большой буквы? Нет, в самой технологии их производства все давным-давно, кажется, известно. Вначале за парты в мореходках среднего и высшего ранга вбегает и рассаживается шумная группа коротко стриженных мальчишек, понаехавших со всех концов России. Замолкают. С нестройным грохотом встают при входе в аудиторию еще неизвестного преподавателя:

— Здр-рась!

А дальше все по накатанной в морских заведениях колее: щелчок по мозгам началами высшей математики; начерталка, сопромат, английский, астрономия... ну, и по пути другие приземленные и приводненные науки, из которых далеко не каждая пригодится будущему Магеллану или Чирикову... А далее — совсем уж просто — первые брызги соленого ветра, швартовки, руль, лот, лаг, радар...

Стоп, зачем же повторять всем давным-давно известное. Пройдет год-два, три, пять — и вот уже поднимается на борт исполненный робости в смеси с самоуверенностью будущий КДП. Станет ли он им, — вот в чем вопрос.

Какой преподаватель, пусть даже с задатками психолога, мог предугадать, впервые глянув на поднявшуюся для его встречи группу набора 1950 года, что вот этот черноволосый, с пронзительным взглядом паренек превратится после окончания училища в партийного секретаря Николая Малькова.
 
 

А кто мог тогда разглядеть в стоявшем рядом с ним рослом богатыре с добродушным взглядом зеленоватых глаз уважаемого всеми моряками и их семьями председателя морского профсоюза Владимира Ефимова?

Но, разумеется, в основном группа состояла из будущих мореходов, и среди них был Юра Иванов — высокий, широкоскулый, с открытым взглядом светлых глаз забайкалец, приехавший во Владивосток, чтобы стать моряком, капитаном, и — свидетельствую от всего сердца — ставший им в полной мере! И хотя не один он такой удался среди выпускников училища, но именно о нем, давным-давно знакомом товарище по мореходке и друге в дальнейшей жизни, хочется мне рассказать, попытаться угадать, где же и в чем лежат истоки характера, определяющие, как известно, судьбу любого человека.
 
 

А было так... “По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах...”

Да, да, не придумано для красного зачина, а именно так оно и было, когда могутный, надежного сложения каторжник, чьей фамилии никто после побега так и не узнал, сбив на ногах кандалы, кинулся в горы Акатуя и бежал, бежал, пока не стало ясно, что пуля стрелка миновала. За что посадили парня, кому насолил светловолосый русский богатырь, про то теперь нам не узнать. Зато доподлинно известно, что, как и героя песни, хлебом кормили крестьянки беглеца, а парни снабжали махоркой. Был в ту пору у сибирских селян обычай — оставлять на крыльце то крынку молока, то деревянную чашку или туесок с вареным-жареным салом, мясом, ковригу хлеба, все прикрытое заботливо домотканым полотенцем. Осторожно, среди ночи входил беглый в село, оглядываясь, шел к одному, другому дому — и набивал торбу едой, спешил дальше, к желанной цели — славному морю, священному Байкалу.

Далеко не каждому беглецу удавалось одолеть тысячеверстные дикие тропы. Как ни силен был предок, а свалила его с ног болезнь-лихоманка. Еле добрался до села, упал у порога неизвестного дома — и ушел в неведомые выси.

Очнулся — подумалось, угодил к самому Господу Богу, потому не поверил себе. Какой каторжанину рай, не может того быть! Но грел спину мягкий медвежий мех, и сверху заботливо обнимало толстое одеяло из козьего пуха. А самого трясет озноб. Открыл тяжелые веки, увидел склоненное над собой ангельское личико с раскосыми черными глазами. Вот как, значит, и раскосые бывают у Господа ангелы, — подумал, а девушка поднесла к губам чашку с теплым напитком:

— Пей, русский...

Глотнул —  горше не пивал! Плюнуть бы — сил нет. Еще глоток влила девица-ангел. Одолел. И снова впал в забытье.

Богатая бурятская семья не выдала властям спасенного. Когда оформлялся, спросили имя-фамилию. Ответил без запинки:

— Иван Иванов сын.

— Ну и добро, Иван Иванов сын, — сказал писарь и бесстрастно захлопнул книгу. — Живи, трудись, Бог с тобой. Да на свадьбу зови, если что, — подмигнул в сторону хозяйской дочки. Смуглое личико так и вспыхнуло румянцем...

Доподлинно известно, что свадьба состоялась знатная, сибирская, и что после свадьбы зятек работал по-богатырски, обзаводился пригожими, скуластенькими детьми и долго, до старости жил счастливо со своим черноглазым ангелом. А когда отходил в свой час под православными образами, поманил пальцем сына Егора, шепнул чуть слышно:

— Молитесь, дети, за раба Божьего Петра.

Так Петром, а не Иваном закончил перед Господом свой долгий и не столь уж несчастливый земной путь беглый каторжник, успев приумножить тестевы стада и доходы, вырастить и выучить любезных деток.

Куда покруче досталась жизнь сыновьям его и внукам, хоть были все они крепкие, работящие и лобастые. Каждого из предков знает и помнит капитан Юрий Иванов, ибо понимает, что не ветрами забайкальскими надуло ему в голову жажду странствий и узнавания нового, а в сердце — непокорство лихим людям и судьбе, какой бы тяжкой она ни выпала на долю.

Дед по матери — Степан Соловьев — лоцманом ходил по Лене, водил паузки в любые погоды и разливы, строил дома себе и детям в Верхоленске. Десятерых вырастил. Выучил уже не в церковноприходских школах, а в гимназиях, обустроил всех, как умел. Как и всякий работящий, трезвый человек в сибирских местах, дед не бедствовал, цену себе знал, оттого и не молчал перед комиссарами новой власти. Удивительно ли, что попал в немилость, подвергся аресту, пыткам, допросам.

— Кто не с нами — тот против нас! — с пафосом произнес классическую фразу прокурор и потребовал расстрела — в расход вывести врага народа! Через двадцать четыре часа бывшего лоцмана, отца десятерых детей, поставили к стенке. Отца-то расстреляли, а сыновья — трое — остались. Пришло время — всех троих забрали на войну. Ушли в бой дядьки Иванова Петр, Модест и Николай. Двое сразу згинули где-то под Киевом, а Николай удачливый оказался: до конца войны в разведке. Вернулся, а главное — ни одной царапины!
 
 

Умирают деды и отцы, но, к счастью, остаются их сыновья и внуки, и не замирает род, и проносят в себе гены свойства предков, которыми гордится род и семья... Невидимая, но мощная группа поддержки стояла за спиной забайкальского парня Юрки Иванова, сдавшего успешно приемные экзамены в высшую мореходку Владивостока осенью 1950 года. Да жив был еще и отец — ветеран гражданской, чоновец, спасший, кстати, от расстрела бандитами скромную верхоленскую учительницу Груню, ставшую любимой женой и матерью; а после гражданской — крупный хозяйственный руководитель, умевший ценить в людях главные качества — умение и желание работать, добиваться поставленной цели.

С такими тылами Юрке одно лишь оставалось: не выбиться из крутой струи сибирского характера. Если учиться — так чтоб не стыдно перед отцом и мамой, толковыми парнями, если на практику — так чтоб не выглядеть белоручкой, потому как это племя презираемо в семьях тружеников Ивановых и прочих, тех, из холодных краев, где не пошевелишься вдосталь — замерзнешь с сосульками под носом!

На “либерти” “Красногвардеец” была уже вторая практика. Оформились Юра Иванов и парень из его же группы Володя Нехорошев матросами первого класса. Ого, сколько гордости!

Боцман дал практикантам добрые характеристики: не белоручки ребята, толк будет. И оттого следующая практика у Юрки Иванова — четвертым штурманом на “либерти-шип” “Сучан”. А рейс у “Сучана” — ох долгий! — Из Владивостока через Сингапур на Черное море. Но зато и практики морской с избытком. Пока дошли до места, пока списали, добрался до Владивостока, а однокашники уже пятый курс заканчивают. Хорошо, что в морях не прохлаждался, каждый день после вахты работал как одержимый над теорией. Так, не учась на пятом курсе, стал Юра дипломником, защитился.

Случай, впрочем, далеко не единичный в морском вузе; бывало такое в разные годы на всех специальностях. Морской народ к формальностям не приучен: здесь другое ценится — чтоб знал будущий капитан или стармех свою специальность, изучил ее досконально и не “на пальцах”, а в деле — на мостике или в машине. Здесь, имей ты хоть какую лощеную бумагу, выданную со стороны, какой бы авторитетной эта сторона ни была, — к делу тебя не допустят.

Это ведь только на берегу водилось: закончил мальчик институт, где кроме тяги к науке проявил шустрость в комсомоле, приглашают его в партийные структуры. Пока однокашники набивают себе синяки и шишки на производстве, он гнется, подносит справочки партийным боссам. Райком-горком, а там, глядишь, и повыше пробился, уже губу отставляет при встрече с сокурсниками.

Но что все время ругать прошлое, словно и сегодня нет таких — и еще похлеще выдвиженцев. Повыступал на предвыборных митингах какой-нибудь захудалый адвокат, о котором до того и звать никто не знал, потому как адвокат этот занимался, видите ли, научной работой и не защитил, не выиграл в жизни ни единого судебного процесса, не побывал даже на экскурсии в местах заключения, чтоб понюхать, чем там пахнет и кто как отбывает срок. Зато уж такой он весь “демократ” и так все у него расписано насчет программы, что выбирает его с “исюзиазмом” беспредельно доверчивый наш простой избиратель. Глядишь — уже и в Думе тянет вверх холеную ручку, требует трибуну, чтобы все видели — не зря штаны протирает! А некий неприметный завлаб, организовавший себе докторскую степень путем мусоленья все того же неисчерпаемого мудреца Маркса, уже и в правительство выбился, новую экономическую систему, видите ли, изобрел. Опыты ставит над “этой страной”, как у них, американизированных, теперь водится называть нашу Родину! Что ему с того, что не удалась одна, другая “реформа”, что вогнал народ в нищету. Чмокает пухлыми губами: “Все нормально!” А поставить бы этого “марксиста” во главе самой крохотной фабрички, какого-нибудь птичника, да что птичника — парикмахерской! Ведь развалил бы! Потому как понятия не имеет, что такое рубль, а что такое человек.

Можно себе представить, каких фокусов натворили бы этакие говорливые живчики, поставь их на капитанский мостик или пред силовой установкой!

К счастью, на флоте издавна работает надежное сито, как ни мылься, не проскользнешь наверх, не перебрав все ступени. Ну а если дело знаешь — милости просим.

Потому и не придрались к Юре Иванову за то, что не протирал штаны на парте пятого курса столько-то дней, а провел это время в море. Но каким бы ни был далее его диплом (а был он отличным), пожалуйте на нижнюю ступеньку своей должности. Юре это не в тягость, соображает что к чему.

Назначили его третьим штурманом на теплоход “Смольный”.

В кадрах предупредили: капитан знаменитый, мастер своего дела Георгий Радионович Бондаренко. Но — с особым характером, так что не осрамитесь, товарищ третий штурман.

— Есть не осрамиться!

Пришел. Подал направление старпому. Тот кивнул:

— Ступай к капитану. Представься как положено.

Постучал. Молчание. Открыл дверь, переступил высокий, начищенный до блеска комингс. Вытянулся у входа. За столом, откинувшись на кресло, глядит прямо на вошедшего человек с белесыми ресницами и бесстрастным лицом.

— Товарищ капитан, прибыл по направлению третий помощник Иванов...

Молчание. Тот же взгляд из-под светлых ресниц.

— Товарищ капитан!

Губы капитана шевельнулись:

— Водку пьешь?

В Юре проснулись дед-прадед-дядька:

— Пью, товарищ капитан! (Хотя это неправда, не пил и не пьет! Но уж если хочешь так допросить — получай.)

Губы раздвинулись. Улыбка... Все понял. И Юра все понял. Молча перешагнул тот же комингс, вышел на палубу — и снова к старпому. Капитан Бондаренко, узнал Иванов, страшно любит домино. Может гонять “козла” до утра. И еще он обожает давать людям самостоятельность. Особенно молодым. Таким вот “академикам”, как новенький третий штурман.

Подходили к Владивостоку. 11 часов 30 минут, на вахте — Иванов. Впереди уже виден город на сопках, вот и остров Аскольд, входные створы. По регламенту в такие моменты на мостик должен подниматься капитан. Мало ли что бывает. Позвонил в каюту капитана.

— Слушаю...

— Ворота впереди, товарищ капитан.

— Что дальше?

— Еще рыбак справа жмет.

— Ну, что ж, желаю удачи, Юрий Степанович, привет. — И положил трубку.

Капитану все было слишком обычным. Юре Иванову — все в новинку. Но зато же и запомнил он тот приход. И позже сказал: “Мудрый мужик был наш Георгий Родионович...”

Путь наверх — это не только морская практика. Это и узнавание людей. Для подчиненного — узнавание капитанов. Плавал на “Сучане” с Олегом Бакановым. Теперь вспоминает: знающий был, очень интеллигентный человек. Но — с характером. Кстати, кому нужен капитан без характера? Беда в том, что и будущий капитан — тоже с характером. Да еще с тем, из гор Акатуя, где золото роют... Оттого так получилось, что перед уходом что-то не так сказал один, вспылил другой. Молодой не спустил старшему — ссора. Написал Олег Александрович отвратительную характеристику молодому штурману при уходе.

В кадрах усмехнулись:

— Каким он был, таким остался! — Знали Баканова как специалиста и как человека. Показали характеристику Иванову. Тот взъерошился:

— Дайте мне, схожу к нему!

Пришел на судно, постучал к капитану, протянул бумагу:

— Олег Александрович, дело прошлое, неужели я такой?

— М-мм... — Капитан пробежал глазами собственноручно написанные строчки. — В самом деле, переборщил я... — Глянул на штурмана. — Может, перепишем?

— Перепишите, Олег Александрович, а то ведь и вам будет не до сна.

Сумел капитан быть справедливым. Переписал. В кадрах только головами покачали:

— Ну, Юра, будешь и ты таким же мастером, попомни эти слова.

То ли в кадрах зауважали молодого штурмана, то ли фортуна случайно обронила номерок — поставили Иванова капитаном через шесть лет после окончания училища.

Вот и сбылись твои мечты, забайкалец! Кто еще так рано становился капитаном? Был, конечно, Валентин Бянкин — в 25 лет взошел на мостик. Но Бянкин — особый случай, он начал штурманскую практику еще после средней мореходки, “вышку” заканчивал с капитанским дипломом. Да и судоводитель он был — из особо талантливых.

Не для того чтобы прибедниться, а, как он считает, по справедливости, говорит сейчас Юрий Иванов:

— Рано назначили меня капитаном.

Слово “рано” — не кокетство бывалого человека, оценивающего свою молодость. Случился рейс, который сразу же предъявил молодому капитану высший счет. Принял Иванов пароход “Сальск”. На борту — генеральный груз: в первом-третьем твиндеках — мука, на палубе — самоходные баржи, на первом трюме — понтон. Пока “бегал” молодой капитан, оформлял документы, выслушивая приказы, советы и инструкции, погрузку закончили. Оказалось далее, что остойчивость не просчитали. Почему “оказалось”? Да именно потому, наверное, что по неопытности не предусмотрел.

Порт назначения — Петропавловск. Отошли от причала — и вдруг теплоход стал заваливаться на борт! Едва не подкосились ноги у Иванова. Еще помнят на флоте такие случаи, что тонул пароход у самого причала. Так было в 1944-м, когда, не отдавая концов, затонул в Портленде груженый “Ильич” — и спасти не могли!

Засуетился народ на “Сальске”, а капитан изо всех сил пытался сохранять спокойствие, отдавал команду в машину, надо было забалластироваться, выровнять крен...

Наконец кое-как выровнялись, дернули якорь — и вперед, курсом на Сангарский пролив. А тут, по закону подлости, ударил встречный шторм. Да такой, что раскачало “Сальск”, как неваляшку. С той лишь разницей, что пароход — не неваляшка. Перейдет угол заката — и поминай как звали: оверкиль с вытекающими последствиями. Иванов не уходил с мостика.

После полуночи прилег на диванчик в штурманской, попытался на минуту расслабиться — и в этот момент судно повалило так, что полетели со стола карты, и сам стол оказался где-то наверху. Вскочил капитан, кинулся к кренометру, похолодел: завалился “пароход” на 46 градусов! Теоретически он уже обречен. Но нет, потихоньку выходит из угла заката, есть еще надежда. Откуда-то грохот. Вахтенный матрос докладывает: понтон на первом номере сейчас уйдет за борт.

— Боцмана на мостик!

Поднялся не собиравшийся отдыхать старый боцман Петр Федорович Дьяков. Всю войну он отработал в сложнейших рейсах, не раз был на волосок от гибели. Но и сейчас — лицо спокойное.

— Что делать будем, Петр Федорович?

— Посылать людей опасно, однако надо, товарищ капитан. Понтон терять мы не имеем права. — Дьяков взглянул снизу вверх на высоченного парня, сказал, чтоб не слышали другие:

— Прикажи развернуться кормой на ветер, Юра.

Развернулись, хотя именно поворот при такой качке — самое опасное для судна. Матросы во главе с боцманом ринулись к первому номеру, закрепили стальными тросами уже сдвинувшийся к борту понтон. А капитан сказал вахтенному:

— Возвращаемся, Николаич. Держи курс на Владивосток.

...Были комиссии, были разнообразные разборки в пароходстве, но все действия капитана были признаны отвечающими хорошей морской практике...

Для береговых почитателей романтики вся жизнь моряка — это борьба со штормами, феерические сияния Арктики, когда невысокое солнце слепит, отражаясь в миллионах кристаллов льда, снега, бирюзовый блеск филиппинских лагун, стаи пеликанов у входа в Панамский канал, зеленые островки тропических архипелагов... Не считая удивительных городов Австралии или Америки, автомобильных стоянок Японии... Ну, думает романтик, есть, наверное, иногда и всякие скучные потребности вроде всяких там погрузок-выгрузок...

Наверное, все это присутствует в какой-то мере. Но есть еще едва ли не самая важная часть жизни моряка — его семья. Он — в Западном полушарии, на Балтике, во Внутреннем море Японии, а семья — она всегда здесь, во Владивостоке. И каждая свободная минута заполнена думой о той, которую выбрал еще на последнем курсе, которая подарила сына и ждет не дождется своего романтика и работягу. Своего капитана.

В 1969 году принял Юрий Степанович в Югославии большой красивый теплоход “писательской” серии “Алишер Навои”. Загрузили его рельсами под завязку.

А семьи — ждали. За три года — с 1969 по 1972 — был Юра Иванов во Владивостоке ровно 26 дней. Именно столько дней виделся он с любимой своей Надеждой Степановной. Причем, чаще не дома — а в каюте, ибо нет у капитана времени сходить на берег, нет! И сына Виталика вела Надежда все на тот же теплоход, где ее суженый, ее КДП...

Может, оттого принял Юрий Степанович одно дерзкое решение — явился в министерство и попросил направить в Академию внешней торговли. Ему не отказали, уже хорошо известен был капитан Иванов. Закончил с отличием — и укатил представителем в далекую Канаду. Закончились для него дальние плавания. Иванов работал в совместной российско-канадской компании, был одним из директоров.

— Как они нас расценивают?

— Вначале, естественно, было трудновато. Одно дело командовать тридцатью-сорока моряками, другое — многими пароходами. Причем обязательно добиваться выгоды. Здесь — капитализм. Не умеешь — банкрот. Примерно через четыре-пять месяцев мы, русские, уже догнали своих коллег.

Они догнали, потому что хотели работать так, чтобы было не стыдно, как учили деды и отцы, за Россию. Чтобы никто не сказал: русские не умеют. Или: русские — тупицы. Неоднократно потом слышал он о русских противоположное: русские — талантливы, русские — трудолюбивы...

Он и его русские коллеги не только работали, но все время трудились над самосовершенствованием, много читали. Поняли весьма важную истину: здесь каждое слово стоит денег. Решил так — один результат, по-другому — результат совершенно другой. Для русских коллег скоро стало ясно, что они ни в чем не уступают канадцам. Только одно никак не давалось. У канадских бизнесменов есть почти врожденное правило: как говорят, так и делают. Однажды ошибся клерк. Оказалось — “наказал” компанию на 30 тысяч долларов. Что стали бы делать у нас? Естественно, комиссия, собрание, прокурор... У них — Иванов стал свидетелем любопытнейшего факта: вместе с провинившимся его коллеги искали причину ошибки. Нашли. Все дело произошло из-за определенного пробела в знаниях работника. И приняли решение... отправить провинившегося на курсы повышения квалификации. А после — он вернулся в компанию.

Юрий Иванов работал в Канаде вначале пять лет, затем вернулся во Владивосток. Вообще место в Ванкувере — притягательно, что там скрывать. Вместо дальневосточников в компанию прилетели москвичи — отпрыски именитых родителей. За три года “хозяйствования” они практически развалили компанию. И тогда в Москве было принято решение: москвичей убрать, послать в Канаду на новый срок дальневосточника Иванова. И еще три года оттрубил он там. Завел несколько новых линий, исправил старые промахи, сумел сделать представительство высокодоходным, после чего вновь был отозван во Владивосток...

Сейчас Юрий Степанович пенсионер. Но он, хотя уже немолод, полон энергии и планов. Такие люди всегда готовы поделиться своим жизненным багажом на благо моряков и флота. Поэтому хочу сказать всем капитанам с большой буквы: счастливый вам и долгий путь!



 
 

КДП ПАВЕЛ КУЯНЦЕВ, ИЛИ БОЛЬШАЯ ПЕСНЬ О МОРЕ

Люблю писать о моряках. Не так уж мало и написал о них, но всякий раз, когда задумаешь рассказать о следующем своем герое, рука непроизвольно останавливает бег ручки на первых же строчках и пронзает мысль: а правильно ли пишу? С того ли начал?

И вот снова взял на себя большую смелость: написать о Моряке с большой буквы и еще — о Художнике.

Был такой замечательный писатель Герман Мелвилл, создавший бессмертную песнь о море и человеке на море — “Моби Дик”, книгу, которая с совершенно уникальными иллюстрациями Рокуэлла Кента наверняка украшает полки личных библиотек большинства моряков. Как, впрочем, и вообще многих любителей литературы. В этой книге едва ли не на каждой странице есть мысли, запоминающиеся надолго. Скажем: “Возьмите самого рассеянного человека, погруженного в глубочайшее раздумье, поставьте его на ноги, подтолкните так, чтобы ноги пришли в движение — и он безошибочно приведет вас к воде, если только вода вообще есть там в окрестностях...” Или еще ближе к нашему рассказу: “Почему всякий здоровый, нормальный мальчишка, имеющий нормальную, здоровую мальчишескую душу, обязательно начинает рано или поздно бредить морем?”

Уж не знаю, кто однажды взял да и повернул глубоко задумавшегося четырнадцатилетнего парнишку, крестьянского сына из Волынской губернии, кто подтолкнул его, так что ноги его зашагали, зашагали да и принесли аж до самого города Одессы. Но факт такой был, и стал Пашка Куянцев юнгой парусной шхуны, бороздившей просторы Черного и близлежащих морей. Не мой Пашка, не будущий капитан дальнего плавания Павел Куянцев, а отец его. Знать, бродил в крови того Павла хмельной ген романтики, кто знает, с каких времен, а потом по всем законам генетики взял да и переселился в сынка Пашку. Но это потом, уже в двадцатом веке, а тогда, на самом переломе, тягал молодой мореман Куянцев канаты, стирал брезентовую робу, лихо выкомаривал в иностранных портах. Пока не пришло время служить царю и Отечеству. Тут как раз начался 1900-й, забросили русских матросиков на Дальний Восток, участвовал Паша в подавлении “боксерского” восстания, дождался и настоящей войны — русско-японской. Держал Куянцев вместе с другими русаками оборону Порт-Артура, служил на батарее Электрического утеса (канонир номер четыре, орудие номер один), получил Георгиевский крест за верную службу Отечеству.

А после со всеми другими солдатами и матросами пережил и горечь поражения, и плен. Вернулся из плена уже не в Одессу, не на Волынь — во Владивосток. По добрым рекомендациям командиров поступил на должность суперкарго к Бринеру, женился, — вот тогда-то и произошла передача наследственных генов романтики...

Ох уж эта романтика! Многих, многих знаю моряков, что любят при этом слове этак скривить губы: навыдумывают писарчуки, какая сейчас романтика! Помню, стоим на мостике “Пионера” с капитаном, справа — берег Малайзии, днем видны клонящиеся под ветром пальмы, ночью жидкой ртутью переливается теплая вода пролива, воздух насыщен гаммой ароматов берега и моря. Что-то сказал про это капитану — отмахнулся:

— Ай, бросьте вы все придумывать. Тому, кто плавает, все это осточертело.

Нет, дорогой мой капитан, не осточертело и тем, кто плавает, и тем, кому там, на берегу, неймется в бензиновой гари улиц, в лязге трамваев, в сутолоке пролетающих будней. Иначе откуда бы рождалась Красота?

Вот она — передо мной. “Океан” — название картины. Видно, что писал художник с палубы парохода, режущего волны открытого моря. Ветер в спину художнику, убегают от него грозные, пенные валы, растворяясь вдали, в дымке горизонта. А над ними — буревестники, дети океана, дирижеры стихии, вольные ангелы романтики.

Еще картина моря — на этот раз укрощенного льдами. Они, несокрушимые и вечные, столпились вокруг русских кораблей-шлюпов “Восток” и “Мирный”, открывших Антарктиду в 1821 году. Мне, зрителю, чудится, что льды живые, они потрясены дерзостью моряков, посмевших войти в царство непобедимой стихии; с таким же любопытством глядят на деревянные хрупкие обшивки кораблей пингвины — аж крылышками взмахнули! И, признайтесь, слукавит тот, кто скажет, что не затрагивает самых глубин души этот морской спектакль. А дальше — каравелла Христофора Колумба, человека, в котором романтика уживалась с неукротимой волей и жаждой все новых открытий. Не название меня волнует, а то, как прорисовано дерево бушприта, как я чувствую шероховатость брезента и невыцветающую мощь креста на парусе. Что ни новая картина, то все подробнее слепок стихии, прозрачнее вода и ощутимее туман. А какие чувства сумел вложить художник в краткий миг сражения “Варяга” с превосходящими силами врага!

Ну, вот, все море да море, а почему не лужайки-ручейки, мостики, прудики, телята?

— Павел Павлович, а вам известно, сколько морских картин написал Айвазовский?

Павел Павлович не ответил. Да и я, по совести говоря, запамятовал точный счет. Где-то слышал — порядка трех тысяч. Нет, Павел Павлович не подавлен числом. И не стремится “достичь” или “превзойти”. У художников счет вообще не идет: сколько? “Как” — вот в чем вопрос.

Есть художник Александр Иванов. Написал практически одну картину “Явление Христа народу”. Писал двадцать лет. Закончил — и умер. И остался с нами навсегда, пока пребудет человек на земле. Нет, я привел пример совсем не для того, чтобы сопоставить двух живописцев. Только затем, чтобы еще раз утвердить очевидное: при всей разнице дарований каждый художник вносит в общечеловеческую копилку ценностей свое, личное.

Слышу возражения: “Сколько можно писать одно и то же?” Отвечу вопросом: а вы видели одно и то же море? Одно и то же небо, одинаковые скалы, цветы, детские лица? Творец создал мир настолько разнообразным, что тем, кто не ленится увидеть его, остается лишь высшее наслаждение любоваться красотой. Если море “одно и то же”, то и любовь — страшно сказать! — одна и та же?

Но вернемся к Паше, сыну Павла. Поскольку он был с рождения “испорчен” не только художественным дарованием, но и неукротимым влечением к морю, путешествиям, то берегового работника из него уже с детства явно не получилось. Куянцев-старший пытался пристроить сына и так и этак, но тот после окончание реального училища знал только одну дорогу — в морское училище.

Непослушный был паренек, что уж там говорить. Сегодня, когда сижу в темноватой комнатке за чашкой чая, Павел Павлович усмехается, вспоминая прошлое; супруга его — Зара Павловна — крепкая, полнокровная женщина, с тревожной любовью следит за каждым движением приболевшего в последнее время мужа.

Наверное, было где истратить переданное предками здоровье, если с самого детства столкнулся молодой Куянцев с великим всесилием социалистической свободы. Да-да, ведь до революции папа его работал на добром месте, получал хорошую зарплату, все эти Бринеры, Янковские, Скидельские, Чурины и прочие-прочие “эксплуататоры” — они ведь при всем том не ездили в Москву выпрашивать в Кремле, чем расплатиться со своими рабочими и служащими, платили в конце каждой недели.

Так вот, когда произошла революция, а в 1922 году еще и освободили Приморье как от японцев-американцев, так и от бринеров, то начала новая власть рассчитываться с теми, кто верно служил буржуям. Схватили старшего Куянцева, быстренько приговорили к смертной казни, месяц сидел он в камере смертников. Молодой Пашка в это время ударился в беспризорничество. Сегодня у тетки поест, завтра — у бабки. Потом отца, к счастью, выпустили, и жил он еще целых полтора десятка лет, пока в 1938 году снова не подобрали и уж тут пустили верную пулю в затылок, как и сотням, тысячам других россиян, “врагов народа”.

Правда, к этому времени младший Паша успел-таки поступить в мореходное училище (в Гнилом углу, возле госпиталя), прошел при этом впечатляющий конкурс — из 127 абитуриентов приняли 18! Приняли его, правда, на механический факультет, но не таков был романтик, чтоб отказаться от капитанской фуражки,— взял да потихоньку и стал ходить на лекции вместе с судоводами, а начальник училища, приглядевшись к пареньку, махнул рукой, не стал ломать по-живому.

Вот так и получил диплом, пока отец ждал еще ночного стука в дверь и “справедливого” советского суда. Пошел Куянцев-младший на флот четвертым, как полагается, стал и третьим, и вторым. На флоте ведь не как в политике: покричал там и там, что надо, и глядишь — сидит уж в самых верхах, придумывает законы, имеет квартиру в центре и машину, и помощника, и загранпоездки, и торговые сделки — греби не хочу! Нет, тут, будь добренький, покажи себя в деле и на одной ступеньке, и на другой, а тогда можно подумать и о капитанстве.

Дослужился Павел Павлович до старпома на “Свирьстрое”, плавал с капитаном Василием Войтенко и даже сбегал с ним один длиннющий рейс в Европу — семафор еще не был закрыт умными спецотдельцами. Еще ничто, кажется, не предрекало катастрофу с отцом. Старпом Куянцев прилежно, даже с блеском, как говорится в характеристиках, исполнял свои обязанности, в свободные часы глядел на море не как штурман, а как живописец — и писал эту красоту. Познакомился с уже известным тогда капитаном-художником Николаем Максимовичем Штуккенбергом, тот внимательно посмотрел его работы и, поскольку сам прошел курс в Академии художеств, дал несколько профессиональных замечаний, а в общем — одобрил.

— Все, что надо, молодой человек, у вас есть. Если будете плавать, не ударитесь в пьянство, в вольности с женщинами, вырастете в заметного художника.

Николай Максимович не любил разбрасываться похвалами, Куянцев знал это, потому завет старшего запомнил как приказ высшего начальника. Не бросать море. Не пить. Не амурничать, ибо это уносит энергию творчества. И вот одна за другой появляются все новые картины. И почти на каждой — море. И штиль — это изобразить полегче, — и при волнении, в шторм — здесь надо и глаз, и память, и много чувства...

Учитель его погиб так же, как и отец. И теперь, начиная со знаменитого тридцать восьмого, семафор плотно прикрыли. У нас ведь сталинцы знали назубок, кому и куда можно ходить, ездить и плавать. Моряк? Добро. Кто там у тебя привлекался? Бабушка по тетушке? Отец? Ну так и плавай по курсу Сахалин — Охотск — Камчатка. Вози “верботу”, зэков на Колыму, а в Сан-Франциско пойдут те, кто представил характеристики да еще три партийные рекомендации.

— Кидали меня с парохода на пароход, — добродушно усмехается Павел Павлович. — Был я и на “Смоленске”, на “Андрееве” плавал с Николаем Борисовичем Артюхом, плавал и на “Дальстрое”, кстати, был на нем в тот страшный день, когда в трюмах взорвалось пятьдесят тонн тротила. Случилось это в Находке в 1945 году, капитаном был у нас Всеволод Мартынович Банкович. Когда случился пожар, он принимал меры по тушению, как говорится, до последней минуты, не торопился бежать на берег. Наконец обратился к команде: “Всем сойти!” И вот нас, сорок восемь, сошло в полном порядке, отошли немного — и здесь рвануло! И оказалось, что хладнокровие капитана, отсутствие паники всех спасли — мы встретили беду в “мертвой зоне” взрыва, никто не был ранен, правда, сильно оглушило.

— Вообще, как теперь я понимаю, мне крупно везло, несмотря на трагедию, постигшую семью. Однажды, например, я провалился под лед в заливе Золотой Рог, был тогда еще зеленым девятнадцатилетним штурманом. Вытащили — даже насморка не схватил. Другой раз прыгал с катера на трап судна, был уже не молод, под полсотни, не рассчитал сил — прыгнул мимо, а был шторм, зима. Тоже спасли, обошлось и без болезней. Но самое мое крупнее везение, — он с улыбкой протягивает руку к жене, — это моя Зара, прошла со мной и горести, и счастье.

— Ладно тебе! — с такой же улыбкой она потрепала его по плечу, встала и вышла, якобы что-то там такое принести с кухни к чаю. На самом же деле — смутилась при чужом, как молодая девчонка.

В квартире Павла Павловича Куянцева не так уж и много картин, — меньше, чем ожидаешь, навещая крупнейшего художника-мариниста. Но я снова сбился на “количество” — в нем ли дело? Зато сколько чувства — то тихой грусти, то затаенного юмора, то восхищения и в “Ночи на Сахалине”, и во “Фрегате “Паллада” — говорят, такой же висит и в кабинете В.М. Миськова, значит, не чужда романтика и ему! И в скромной девочке “Креолке”, с такой застенчивой улыбкой, через плечо глядящей на светловолосого дядю-художника, почему-то считающего ее совершенно прелестной. И еще много здесь детских рисунков. Признаюсь, и я без ума от этих намазюканных и каракулевидных изображений нашего мира. Вырастет дитя — уж не сможет оно никогда с такой непосредственной гениальностью изобразить окружающий мир!

А плавать? Что ж, плавал как все. Когда-то однажды в Кремле взошел на трибуну коренастый человек и сказал, что все коммунисты — добрейшие люди, вот Сталин — тот наделал делов. А потому после его смерти добряки отменяют культ и начинают пересматривать отношение к “врагам народа”. И те же самые, кто пытал, допрашивал, загонял, охранял и расстреливал, стали реабилитировать. Ни один из них, заслуженных, не получил даже взыскания за свою рьяную службу.

Реабилитировали, естественно, и невинного отца капитана Куянцева. И умные дяди открыли ему семафор, и стал он наконец капитаном стоять на мостике парохода, глядя на любимое свое море. Но пришел и его срок — в 1972 году вышел на пенсию. Остались кисти, холсты и любимая женщина рядом с ним.

И картины. Которые будут и потом, когда не станет пишущего эти строки, и самого творца картин, и тех, кто был ему верным товарищем в походах. И умников, сделавших ему столько для жизни. Ничего, Павел Павлович, картины останутся, потому что Красота не умирает!
 



 
 

КДП САХАРОВ

В деле

Рейс начался неудачно. Теплоход “Березиналес” отшвартовался в Посьете ночью, и к рассвету команда, не зная сна и отдыха, подготовила его к погрузке, но прошел почти весь день, прежде чем на причале появилась группа молодых мужиков в “фирменных” телогрейках и разномастных шлемах, и один из них легонько помахал рукавицей матросам, наблюдавшим за ними с палубы:

— Приветик, мореходы!

— Работай, после пошутим! — откликнулся без улыбки боцман Чмиль.

“Телогрейки” не спеша поволокли тросы, полезли на заготовленные штабеля леса, крановщик включил кран...

Десяток, не больше стропов исчезло в открытом люке первого номера, когда крановщик, высунувшись в окно, крикнул:

— Бригадир, треба перекур, контакты сгорели!

— Я б тебе показал бригадира! — проворчал, нервно расхаживая на мостике теплохода, капитан. Он достал сигарету, щелкнул зажигалкой, закашлялся, оборачиваясь ко мне: — Вот полюбуйтесь, товарищ корреспондент, небось в каждой газете прославляете докеров, а у них, как у плохого бегуна... Я народ поднял по тревоге, подготовили пароход — грузи, не ленись! Нет, у него, видишь ли, контакты, потом у другого трос потеряется, третий наряд не выпишет вовремя. А мы обязательство дали: приведем досрочно, возьмем больше нормы!

— Ничего, Виктор Николаевич, сделаем, они сейчас приспособятся, — успокоительно и добродушно сказал поднявшийся на мостик первый помощник капитана Компанец.

— Ох, Михаил Семенович, доброе у тебя сердце. — Сахаров сдавил пальцами окурок, достал из пачки новую сигарету.

Я знал, что первый помощник — по специальности электромеханик, уже успел убедиться в его спокойном, доброжелательном отношении к людям, и улыбнулся ему.

— Вас сам Бог послал к Виктору Николаевичу с его темпераментом!

Каким бы ни был темперамент капитана, а вытерпеть портовские заморочки ему пришлось полностью. Вместо четырех, положенных по нормам, суток портовики продержали теплоход почти неделю — то диспетчер заболел, то грузчиков бросили куда-то на прорыв, то лес не довезли. И вот шел уже седьмой день, борта теплохода осели ниже привальных брусов причала, трюмы, забитые лесом, закрыли и сверху уложили высокий караван кругляка.

Погрузка заканчивалась, грузчики уже расслабились, как говорят, размагнитились в надежде, что вот-вот последние стропы закрепят и отдаст наконец швартовы этот “рекордсменский” теплоход с его знаменитым капитаном. Но они просчитались, надеясь, что капитан тоже “наестся” своей требовательностью и уйдет с мостика. Я видел, как плывет над причалом к теплоходу очередной строп, обтянувший уложенные бревна. Строп как строп, лес как лес. И вдруг меня поразил пронзительный голос Сахарова:

— Стоп грузить! Не надо мне этого леса, сосну, сосну давай или пихту!

Крановщик, уже привыкший к таким сценам, остановил движение крана, но тут же снова включил моторы, сказав, наверное, про себя: “А что это он разорался, пусть на своих орет”. И строп стал опускаться на караван.

— Стоп, я сказал! — закричал снова капитан. — Ты мне пароход перевернешь лиственницей. Прекратить погрузку!

А так как крановщик не повиновался, Сахаров крикнул помощнику:

— Объявить пожарную тревогу. Всем покинуть палубу!

По коридорам теплохода разнеслись звонки громкого боя, забегали моряки, раскатывая и присоединяя шланги. Еще несколько минут — и брезентовые трубы вдруг округлились, напряглись, из красных рожков, направленных на строп, брызнули тугие струи воды. Грузчики отпрянули от стропа, кран медленно, словно нехотя, понес связку тяжелых лиственничных бревен обратно. На палубе, на причале кто ругался трехэтажно, стряхивая с ватников воду, а кто и смеялся, подняв над головой приветственно сцепленные ладони:

— Молодец, капитан!

Над палубой сияло жаркое августовское солнце 1972 года. Через полчаса погрузка возобновилась, теперь уже подавали именно то, что требовал капитан, — легкие породы.

— Не сомневаюсь, что в порту немало таких, кому мои придирки не по вкусу, — говорил капитан Сахаров утром следующего дня, когда тяжело груженный теплоход, слегка покачиваясь на гладких “летних” волнах, шел курсом на восток — к берегам Японии. Мы стояли на ходовом мостике, капитан только что, в который раз, закончил расчет метацентрической высоты судна и теперь заносил свои наблюдения в специальную таблицу. Я спросил, часто ли ему приходится пользоваться такими мерами, как вчерашняя тревога. Он, прищуривая глаза от струйки сигаретного дыма, холодно усмехнулся:

— У человека есть одобренная всеми задача. Он ее старается выполнить, потому что дал людям слово, и тут появляется кольчик или тольчик. На кране или в конторе ему удобнее без напряга, а твои дела ему — тьфу. Что делает человек?

— Я вполне с вами согласен, Виктор Николаевич.

— Ну, в общем, там, где меня знают — во Владивостоке, Находке, — этих “коз” не случается. Все-таки стояли на рекордной линии практически с 1967 года. Но здесь, видно, пока не очень верили... Видите, им все равно, как грузить: тяжелое — вверх, легкое — вниз, а то, что существует метацентрическая высота, их не касается. После удивляются: отчего это караван леса одним махом ушел за борт, по пути снес фальшборта, а каждый кубометр — это золото. Валюта. Так что пусть не обижаются на метацентр. — Он пыхнул сигаретой, остро глянув на меня прищуренным глазом.

— А какая у вас сейчас высота? — поинтересовался я.

Он усмехнулся тонкими губами:

— Ну, корреспонденты! А что если скажу — метр? Поверите? Или 10 миллиметров?

— Нет, — улыбнулся и я .— В какой-то мере слышали. Я заканчивал “вышку”.

— Ясно, — лицо его потеплело. — А то все “что” да “как”, а заглянуть перед рейсом в учебник стесняются. Тогда, если слышали, что такое центр величины и центр тяжести, скажу: нам рекомендуется держать высоту не менее 30 сантиметров, мы решили ограничиться 20-25 сантиметрами.

...Если среди читателей есть люди, интересующиеся этим вопросом, скажу элементарно, что таинственная метацентрическая высота — это тот самый рычаг, которым старик Архимед обещал перевернуть землю.

“Дайте точку опоры”, — весело призвал древний мозговитый мужик. И был прав. Уж он бы перевернул! А на пароходе точки опоры нет, зато есть рычаг — расстояние между одной точкой — центром тяжести судна, и другой — центром величины. Ну, насчет центра тяжести знает каждая домохозяйка, стараясь укладывать в сумке, кастрюле, сундуке, в автомобиле более тяжелые вещи внизу, легкие — вверху. Ну, а центр величины — это точка пересечения сил, выталкивающих посудину — корабль — из воды. Чем ниже тяжелый груз — тем длиннее рычаг, который после крена возвращает судно в первоначальное положение.

Казалось бы, почему не сделать этот рычаг длиннее, чтобы судно надежно и быстро возвращалось во время качки? Но так можно сделать на яхте, качая ее, родимую, и пусть качает. А попробуйте качните резко теплоход, доверху загруженный лесом!

Будет высота мала — качка станет очень плавной, но... кто поручится, что после очередного крена судно медленно вернется в норму?

Думаю, ни у кого не вызывает сомнения, что когда капитанам поставили задачу — возить леса побольше, то среди тысяч проблем была и эта — знаменитая метацентрическая высота. И никто уже не удивится, что, так грубо, беспощадно добившись своего во время погрузки в Посьете, капитан Сахаров вызвал неудовольствие, и только знающие люди не могли осудить моряка.

...Этот августовский рейс в Наоэцу, куда я попал по заданию газеты, оказался короче, чем мы предполагали. И капитан Сахаров вновь — в который уже раз! — показал, что слова его о том, что будет перевозить больше и быстрее грузить, были словами человека, знающего цену и себе, и людям, и хорошей морской практике.

...В сентябре того же года капитан Сахаров выступил на заседании коллегии Министерства морского флота с обстоятельным докладом о передовом опыте экипажа “Березиналеса” и специалистов Дальневосточного пароходства.

В начале 1967 года экипаж теплохода “Березиналес” в четырех рейсах вместо положенных по нормам 5400 кубометров леса перевозил по 6000, а в этом году довел погрузку до 6700 кубометров (кстати, и в рейсе Посьет — Наоэцу Сахаров не уменьшил погрузку). Экипаж не в одиночку шел к вершинам. После первых удачных опытов были представлены расчеты для судов типа “Волгалес” и “Беломорсклес”. В расчетах, представленных пароходству, учитывалась не только выгода от увеличения провозной способности — продуманы были все мелочи для обеспечения безопасности плавания. Сахаров подчеркнул, что опыты его экипажа стали возможны за счет поддержки капитанов-наставников А.Ф. Курова и В.М. Миськова, групповых инженеров-диспетчеров В. Комонова и Б. Гришина.

(Об этом хочется сказать особенно потому, что сегодня, когда Сахарова уже не стало, В.М. Миськов — руководитель крупнейшего предприятия, где работал знаменитый капитан, чей почин дал государству огромные прибыли.)

Как отмечено в докладе капитана, усилия команды теплохода “Березиналес” позволили повысить эффективность использования судна почти в два раза. Разумеется, не один только этот теплоход возил лес по новой технологии — их вошло в группу 20 единиц. Дополнительная прибыль от увеличения провозной способности лесовозов по пароходству составила более пяти миллионов рублей, доставлено было сверх плана 120 тысяч кубометров леса. Важно, что эти 20 судов возместили свою построечную стоимость на шесть лет раньше срока.
 
 

В жизни

В этом коротком рейсе мне удалось поговорить с капитаном не только о теперешних делах. Много рассказали о своем шефе и его помощники — стармех А. Тычков, электромеханик М.Ф. Исаев, первый помощник капитана М.С. Компанец.

Немало я уже повидал на своем морском и журналистском веку капитанов. Но судьба Сахарова показалась исключительной. Все-таки те, кого знал раньше, шли к мостику более или менее равномерно: школа, морской техникум или ДВВИМУ — диплом, постепенно “растущий” до заветного рубежа “капитана дальнего плавания”. У Виктора Сахарова все было куда запутаннее, сложнее. Жизненная дорога так виляла, что порой казалось, парень и думать забывал о море. Родился он в Харькове в семье приказчика скобяной лавки. Именно эта должность стала причиной тому, что в 37-м году отца упрятали в лагерь. В это время сын его Витя, студент судомеханического факультета Владивостокского техникума, был, естественно, изгнан как отпрыск “врага народа”.

Куда податься молодому, если нельзя стать моряком? Выручил бокс. В эти годы Сахаров как раз занимался в боксерской секции. То ли мать-природа наделила его особой реакцией и резкостью удара, то ли угнетенное положение сына “врага” заставляло на ринге быть точным и, несмотря ни на что, стремиться к победе, но он побеждал. Каждый бой заканчивался поднятием его сокрушающей правой.

Из 49 проведенных боев лишь один он проиграл по очкам, зато остальные выигрывал с явным преимуществом. 23 закончил чистым нокаутом. Имя боксера Сахарова заставляло предельно подобраться любого из противников, но это мало помогало. Виктор становится абсолютным чемпионом Дальнего Востока и Сибири, поступает в Ленинградский институт физкультуры имени Лесгафта и... мечтает о море.

Когда возвращается после занятий в общежитие, перебирает в памяти всю свою жизнь. Что ж такого плохого сделал он стране, не желающей пустить его туда, где его сердце? А ведь за страну он дрался и на ринге — более 20 встреч, и все победные! Однажды встретился в бою с американцем-тяжеловесом, у которого за плечами более 100 побед на профессиональном ринге. Негр снисходительно пожал ему перчатки, глянул с высоты шестифутового роста:

— Ду нот эфрейд, бой.

— Би стаут — держись! — холодно усмехнулся в ответ широкоплечий юноша с тяжелыми предплечьями длинных рук.

Так, с усмешками, начали бой, а уже во втором раунде гигант растянулся, раскинув руки чуть не на всю ширину ринга.

Сахаров возвращается во Владивосток, он — заведующий кафедрой физвоспитания Дальневосточного университета, встретил и судьбу свою, Людмилу. Кажется, что еще надо человеку?

А надо, если он рожден для большего. И он думает все о том же, о пароходе. Но нет, уже не механиком видит он себя — хватит, переболел. Он станет капитаном.

И судьба, которая бывает не у каждого согласно его способностям, судьба словно повернулась к нему лицом. Кому-то потом в верхах, где штампуют “врагов народа”, пришла в голову мысль проверить дело его отца... И все лопнуло, как грязный пузырь на поверхности лужи. И вот уже Виктор Сахаров — не сын “врага” — бокс забыт, берег забыт — он снова в техникуме!

Ну, а дальше все пошло так, как оно должно идти у людей большой цели и большой силы воли. Он стал штурманом, капитаном дальнего плавания. Автор этих строк помнит тот декабрь 1943 года, когда в Беринговом море бушевал ураган. Мы шли на вертком, но прочном пароходике “Ола” из Петропавловска на Алеутские острова и дальше, через Датч-Харбор на Сан-Франциско. Огромные волны швыряли наше суденышко (имевшее, как я теперь понимаю, большую остойчивость, то есть сверхнужную метацентрическую высоту ваньки-встаньки). Крен в обе стороны превышал 43-45о, в каютах все летало, в топках догорал последний уголек. И вот радист на обеде сообщил, что SOS дало греческое судно, затем наш “либерти” “Херсон”... В тот шторм, как мне сказали, погиб и “Тымлат”, на котором была и жена Сахарова Людмила.

А у Виктора Николаевича плавания были хотя и опасные — возили авиационный бензин, когда одна торпеда может поднять судно до облаков, но обошлось. Уже значительно позже, когда “Таганрог” стоял в Амурском заливе, на траверзе Первой речки, напал на него одиночка-камикадзе. Встречен был он плотным огнем “эрликонов”, вспыхнул и свалился в пяти метрах от борта. Капитан парохода Кузьма Алексеевич Зайцев был награжден орденом Отечественной войны I степени, а старпом Сахаров — орденом Красной Звезды. Были удостоены наград стармех, первый помощник капитана и другие члены экипажа.

...Но главная награда еще ждала его впереди. И получил он звание Героя Социалистического Труда не за бои и схватки, а за блестяще проведенные ледовые операции в Арктике. 12 рейсов сделал он в пятидесятые годы в Арктику, доставлял грузы, казалось, в недоступные места. Поражали всех, даже видавший виды экипаж, решения капитана. Однажды зашли в бухту — выгружать невозможно, кругом лед. И тогда он принял решение — направить судно на берег и там, на мели, разгрузиться. А сколько рационализаторских предложений внедрил экипаж, стремясь укоротить сроки разгрузки, сохранить судно, ускорить ремонтные работы!

И вот, наконец, замечательный почин, “Березиналес”, принесший пароходству серьезные прибыли. После Сахарова большие загрузки стали нормой для “Электростали” и других судов, кстати, перекрывших и рекорды теплохода “Березиналес”. Но первым был его экипаж...
 
 

В памяти

Уже почти 20 лет нет с нами Виктора Николаевича Сахарова. Умер он от рака легкого в июне 1976 года. Как-то вспоминают его сегодня сослуживцы, молодые моряки? В канун 85-летия большого моряка и труженика побывал я в квартире на Пологой, где живет супруга его, Вера Ивановна, ветеран пароходства, и сын Андрей Викторович.

Обстановка небольшой квартиры, прямо скажем, небогатая, если не сказать бедная. Не накопил моряк банковских счетов, не построил коттеджей, не навозил машин. Осудим ли мы его за то, что живет семья в бедности? Сегодняшние моряки, прямо скажем, имеют возможностей больше, чем имел их арктический капитан и рекордсмен по перевозкам, зарабатывавший стране очень даже приличную валюту.

Рассказала Вера Ивановна, что помнят, помнят Виктора Николаевича. Вот и пароход был построен с его именем на борту. Спасибо, пригласили на встречу с экипажем...

— А вообще-то ни он, ни я особых благ не имели. И отдыхали-то вместе то ли раз, то ли два. Но еще у нас забота — нет денег на лечение сына...

— Не надо, мама, говорить об этом, — вмешивается Андрей, исхудавший, предельно больной. Вот если бы кто из богатых помог, из “новых русских”.

...В олимпийском комплексе уже четвертый год подряд идут международные соревнования по боксу на приз капитана-героя В.Н. Сахарова. Организует их невероятно инициативный человек, мастер спорта по боксу, капитан дальнего плавания и к тому же писатель Александр Алексеевич Ткачук.

— Какие вы молодцы! — не удержался я от похвалы на последних соревнованиях. — Ведь это же какой урок для молодежи: смотрите, человека нет, но его помнят, им гордятся!

— Боюсь, что перехвалили! — мрачно заметил Александр Алексеевич. — Деньги требуются немалые — 45-50 миллионов — привезти, разместить участников, призы, помещения, обслуга... А денег, естественно, нет. И сколько ни обращался в различные фирмы, пока желающих помочь немного. Придется завершать с этими соревнованиями!

Ох, легко что-то закрывать! Были соревнования в честь моряка с большей буквы — и не станет. А как бы хорошо все-таки сохранить их, продолжить имя. Ведь сказал поэт: “...чтобы умирая, воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела!” Превосходно сказал!
 



 
 
 
 

МДП АЛЕКСАНДР ПАШЕНЦЕВ

Перелистал я как-то опубликованные или подготовленные к печати очерки о моряках и невольно подумал: что это я все о капитанах да о капитанах! КДП такой-то и КДП такой-то. Ну, а механики? Матросы и мотористы, начальники раций и радисты, буфетчицы, дневальные, матросы второго и первого класса — они что, не моряки? Или тот же боцман?

Попытаюсь исправить ошибку и для начала предлагаю очерк о моряке дальнего плавания Пашенцеве Александре Федоровиче.
 
 

Бригантина медленно, словно нехотя, развернулась у выхода из бухты кормой на ветер. Она была так хороша, словно юная девушка, вполне уже осознающая свою неотразимую красоту. К чему торопиться, если соперниц нет во всем видимом пространстве...

Замерла на мгновение — взлетели по вантам матросы, вспыхнули на фоне синего моря ослепительно белые лоскуты парусов, напряглись, округлились, поймав ветер — и вдруг забелел под форштевнем бурунчик, чуть склонился к волне бушприт — и полетела красавица, словно и не касаясь волн, и полетело вслед ей сердце светловолосого, кудрявого парня в тельняшке.

— Эй, вятский, очнись, полетели на вахту, — окликнул парня проходивший мимо ровесник в мичманке, лихо сдвинутой на глаза.

— Мне б туда, на бриг или бригантину,— сказал парень, шагая рядом с товарищем.

— Ну, ты фокусник, Пашенцев! — Тот даже остановился, уставясь на попутчика. — Какая бригантина, если она всего-то шхуна под названием “Лев Хинчук”. Слепой, что ли, названия не видишь?

— Да не слепой, вижу... Скучный ты мужик, Серега. Знаешь что скажу? Я уже лет с десяти ни одной книжки о парусниках не пропускаю. И Джозефа Конрада все тома, и Джека Лондона, и нашего Станюковича.

— То-то у тебя глаза с туманом, — сказал, смеясь, Серега. — А ты больше под горизонт гляди. Вон стоит наш любимый “броненосец” с трубой, под названием пароход “Пестель”. Есть на нем два котелка и четыре топки. Есть лопаты — бери больше, кидай дальше, и вира мусор! И пошел наш “броневик” по Черноморскому побережью, а на каждой стоянке — девки кровь с молоком и винцо — оближешься. Вот это наш Конрад и Станюкович, понял? — И хлопнул товарища по плечу. — Ниче, мужик, станем истинными “духами”, будут у нас и почище пароходы и дальние моря.

— На бригантине бы, под парусами, и чтоб ветер звенел! — Сашка снова повернул голову к уходящему паруснику и вдруг остановился, пораженный. На вздутом ветром полотнище ясно прорисовался лик молодой, прекрасной женщины.

— Перестань глазеть, пойдем! — позвал Серега.

— Глянь-ка, глянь, видишь, как она светится на гроте! — прошептал Сашка, поежившись от мурашек, пробежавших между лопатками.

— Ниче не видать.

Но Сашка видел овал лица, строго подобранные волосы с небольшой челкой, падавшей на лоб. Виденье улыбнулось Сашке и растаяло...

Испятнанный ржавчиной “Пестель”, трехтрюмный пароплав с тонкой и длинной трубой, плавающий с постоянным креном то на левый, то на правый борт, отошел от причала после обеда. Сашка Пашенцев, отстояв вахту и плотно закусив в столовой команды, вышел на спардек подышать. В той стороне, куда ушла его бригантина, горизонт уходил в неизвестность, и Сашке рисовались минареты далекого Константинополя, белые города Италии, пальмы Коморских островов. Ему было восемнадцать, сердце билось ровно и сильно, и будущее сулило ему радости и приключения, каких всегда так ждет молодость. Сказала же ему недавно цыганка на одесском Привозе: “Эй, молодой-кучерявый, дай червонец, всю жизнь покажу”. Дал и услышал: “Бить тебя будут много, а проживешь долго-долго. Ступай и ничего не бойся!”

Поверил. Потому что бить начала судьба с малых ногтей. Родился Сашка в Вятской губернии, где народ, как известно, хваткий, а вот землицы мало. Частенько приходилось тяте Федору Ильичу покидать свою Ульяну Трофимовну и деток (кроме Сашки, еще Лида с Таней тянули к нему свои ручонки) и выезжать на заработки. Другие, конечно, зарабатывали и поближе: хоть в Вятке-городе, хоть у татар да черемисов, но тятьку тянул дух его мятежный подальше — ездил он в Сибирь и еще дальше, в Китай, где покупал яркие товары и продавал затем в родных краях. Тем и жила семья.

Но тут грянуло лихолетье. И собрал безземельный, но не бесхарактерный мужик Федор Пашенцев какой сумел скарб, детей и жену прихватил — каждому по узлу, да и двинулся в Сибирь. Оказались Пашенцевы в Барнауле. Отец вернулся за Урал, думал: может, продаст что из нажитого горбом имущества, — и сгинул.

Совсем отбились от дома ребятишки. Лида, та еще была при матери, а Сашка с Таней “гастролировали” по всему Союзу. Где заработают, а где и приберут что плохо лежит. Детство прошло, и неуемная тяга к путешествиям толкнула Сашку на Черное море.

Сколько ни плавал там, а нет-нет да и подумывал: не махнуть ли на Тихий океан, вот где простор? И приехал в тридцать четвертом во Владивосток. Явился к начальнику отдела кадров Томасу (а был отдел в том же длинном коричневом доме на углу Алеутской, где и сейчас), отрапортовал, чтоб понравиться: так и так, желаю работать на Тихом океане.

— Это что ж тебя из теплых краев сюда принесло? — с усмешкой прищурился начальник. Потом подумал и сказал: — Ну что ж, черноморец-сибиряк-вятский-хватский, иди-ка ты, брат, на океанский пароход “Невастрой”. А будешь ты там первым классом и плавать будешь тоже по первому классу — Магадан — Охотск — Камчатка — Николаевск — мыс Лопатка... — Снова прищурился: — Пойдешь?

— С нашим большим удовольствием! — ответил Пашенцев. — Магадан так Магадан.

Шел домой, — а жил у сестры Лиды, тоже перебравшейся во Владивосток, — глядел на бухту и остров Скрыплева у выхода — и вдруг опять увидел на скале лицо молодой красавицы со строгой прической. Не улыбалась она, печально глядела на моряка. Тряхнул головой: что за наваждение! Глянул снова — исчезла. А может, предупреждала о беде?

Нет, беды не случилось. Наш герой, слава Богу, на великие стройки — на Амуре ли, на Колыме ли — не попал. Уберегла его судьба и от других неожиданностей.

Отстоит кочегар первого класса Пашенцев свою вахту с полотенцем на шее, примет душ — и снова на ботдек. Штиль или шторм, а любил стоять. И украдкой поглядывал: не появится ли та красючка с челкой, а вдруг что нагадает?

Во Владивостоке, пока стояли под погрузкой на Магадан, познакомился с милой девушкой Сашей и себе сказал: точь-в-точь как мой ангел-хранитель.

— Давай поженимся? — предложил девушке.

Та лишь одно сказала: с морем — завязывай. Приказ молодой жены — закон для молодого мужа.

А как же дальние страны?

Эх, неужели не получится?

Устроился на “Дальзавод”, взял ссуду, стал строить гнездышко на Ручейной, угодил, как лучший плотник, на заводскую Доску почета.

А однажды подходил к своему дому после работы. В окне стояла женщина. Вгляделся и замер: у женщины за спиной — сияние. И глядит она на Александра Федоровича как мать на погибающего сына. Остановился Пашенцев, оглянулся — не видит ли кто? — и осенил себя крестным знамением. И тотчас исчезло видение. Пришел плотник в дом, расцеловал жену, погладил по голове деток Нелли и Сашку, задумчиво поужинал. Насторожилась жена, но ничего ей не сказал — сам испугался. А на следующий день в цехе собрали рабочих, объявили: война!

Пришел в военкомат — начисто отказали: “Работайте, точите снаряды, мины, придет время — позовем”.

Радости-то было дома! Да ненадолго. В феврале сорок второго призвали вместе со многими.

Немец катился по стране, сметая с лица земли деревни и города, измываясь над русскими и белорусами, украинцами и татарами. Стукнули раз его под Москвой — не подействовало. Но Россия уже поверила в себя и снова готовилась к удару. И остановился немец под Сталинградом. Сюда и прикатил в эшелоне плотник и моряк Александр Пашенцев.

Попал под бомбежку, артобстрел, сходил в одну, другую атаку — и понял, что сколько ни жил на свете, не имел представления, что может быть так страшно.

И вот стукнуло как-то пониже колен, подсекло, упал солдат. Хотел встать — не тут-то было. И не больно вроде. Больно стало после, когда лежал, ожидая санитаров. Сознание ушло вместе с кровью.

Остался позади санитарного фургона грохот Сталинградской битвы. Словно сквозь сон слышал Александр голоса людей, переносивших его из кузова в кузов, после — в палату. Очнулся — припомнил слова цыганки: больно будут бить, да долго проживешь!

Провалялся Александр Федорович полтора месяца — выписали. Спросили: куда бы хотел?

— В 87-ю Перекопскую Краснознаменную стрелковую! — отрапортовал, как положено.

— Далеко твоя Перекопская, солдат, ступай-ка ты на Северный Кавказ. И опять воевал — уже не связистом, а стрелком в 18-й армии генерала Лесслидзе, той самой, которая защищала и Малую землю. Правда, не помнит политкомиссара Брежнева боец Пашенцев. Простим ему, тем более что Героя тот комиссар получил уже после войны. И снова схлопотал солдат пулю в ногу. И снова госпиталь — в городе Каспийске. После госпиталя воевал в 9-й гвардейской воздушно-десантной бригаде и там, кроме пулевого ранения, получил еще и тяжелейшую контузию головы. И поныне из-за нее болит голова у воина.

Следишь за фронтовыми мытарствами воинов и думаешь: ну что же это, ну ранили раз, два, пора бы и отпустить их домой. Ну пролил он свою кровь и раз, и два, и три, повоевал, потрудился, отпустите его с Богом!

Нет такого правила на войне. Воюют и генерал, и рядовой, насколько хватает сил, как теперь говорят, до упора. Как здесь не вспомнить один эпизод из своей жизни. Работал я, имел честь работать с оператором Виктором Кузнецовым на приморском телевидении. Невысокий такой, подвижный, добрый... Был всю войну разведчиком, “языков” брал, не одного немца уложил в рукопашном бою, Героя ведь не зря дают разведчикам. И вот теперь, в мирное время, — оператор телевидения. Выдержанный, корректный, но раз было — сорвался. Снимал День Победы во Владивостоке, парад, встретился с фронтовиками и... Надо ли продолжать? И не принес вовремя пленки. А тут партийное собрание. Выступает одна дива и требует, чтобы партсобрание обратилось в Верховный Совет СССР с просьбой лишить Кузнецова звания, которое он опорочил...

Ну, дива-редактор по глупости могла такое ляпнуть. А ведь я сам слышал, как некий публицист с пеной у рта доказывал с трибуны писательского съезда, что писатель Владимир Карпов — фальшивый герой, поскольку доставил он не столько-то “языков”, а на двух меньше.

— Послушай, друг, — спросил я в перерыве, — а ты доставил хоть одного пьяного хулигана в вытрезвитель? Нет? А вот Карпов разоружал воинов, умеющих постоять за себя!

Но я отвлекся. Потому что гляжу на Пашенцева и думаю: такой он маленький, худенький старичок. Любой может обидеть. Да, и такое, увы, бывает.

После госпиталя в Каспийске, припадая на обе простреленные ноги, хватаясь за непрерывно шумящую голову, пошел Пашенцев... домой? Да нет же, на фронт! На “Голубую линию”, как прозвали ее немцы, — на Северокавказский фронт. Что лучше расскажет о былом, чем документ? Вот оно, письмо бывшего комбата Григория Яковлевича Проценко:

“Я счастлив, что судьба свела меня с Александром Федоровичем в трудном 1943 году, — с человеком добрым, веселым и смелым. Наша воинская часть стояла во втором эшелоне, готовилась к боям. Пашенцев пришел с пополнением в роту, которой я командовал. Солдат он был обстрелянный, бывалый, назначил я его старшиной роты. А через несколько дней наша часть уже била немцев под станицей Крымской. Фашисты яростно атаковали, стремясь во что бы то ни стало отбросить нас от узловой станции. Обстановка сложилась не в нашу пользу. В разгар боя погиб командир батальона, связь со штабом прервалась. Но бойцы не дрогнули, сражались мужественно. Только к вечеру утих бой. По приказу комбрига Павловского я принял командование батальоном. Нужно было выполнить ответственную задачу: решительной атакой отбить у немцев командную высоту.

...Рано утром пошли в наступление. Плотный огонь противника прижал пехоту к земле. И в этот критический момент во весь рост поднялся старшина Пашенцев: “Вперед! За Родину!” Левый фланг первой роты вырвался вперед и вызвал на себя ураганный огонь противника. Тем временем по приказу третья рота справа неожиданно для врага поднялась в атаку и заняла высоту почти без потерь. Мужество Пашенцева во многом решило исход боя, а сам он лишь чудом остался жив.

Гитлеровцы не смирились с потерей высоты. Хорошо зная оставленные позиции, они обрушили на окопы и блиндажи прицельный огонь. Бой разгорелся с новой силой.

Вдруг в блиндаже, где находился КП батальона, сверкнуло, меня ослепило, словно солнцем, и я провалился в темноту. Очнувшись, я увидел взволнованное лицо Пашенцева. Было тогда Пашенцеву лет тридцать, мне — двадцать два. Помню, как, дождавшись темноты, Пашенцев завернул меня, всего иссеченного осколками, в плащ-палатку и вынес в санчасть.”

А вот как об этом рассказывает сам герой:

— Тороплюсь на передовую. Справа — блиндаж комбата. Снаряды падают, накрывая чуть ли не каждый метр. Вижу — один попал в блиндаж. Там было три наката из бревен — пробил, как фанеру, разорвался внутри. Что делать? Бросился я, стал разрывать саперной лопаткой. Она сломалась, я — руками, ногти все посрывал, потому что слышу стон. Наконец добрался. Вытащил комбата из-под бревна. Кое-как перевязал его — и вперед. С тех пор неизменно зовет меня спасителем. Ну, вообще-то, конечно, там он и остался бы, но очень громко-то зачем? Переписываемся, ездим в гости. Дай ему Бог здоровья.

— Стало быть, уже верите?

— Вы меня послушайте. Ну то, что Богородица мне является, тут уж меня не переубедишь, видел ясно, как вас. Но не просто является — бережет меня. Правда, ничем не заслужил, но факт есть факт. Вот слушайте. Стоим мы там в станице у реки, я что-то задумался, вышел, потянуло меня, как самого последнего зеленого новичка, прогуляться к реке. Пошел. А там ровный берег, поле, ни кустика — и рядом вал, соорудили от наводнений. Иду, посвистываю. Что-то сзади кричат ребята, но я подошел спокойно к реке, опустил руки, набрал воды, плеснул на лицо. Поднялся, иду назад. Уже прошел до конца, вдруг кто-то кричит с насыпи. Оглянулся — немец машет: “Рус, привет!” — и назад. У меня чуть мокро не стало. А мне парни докладывают: там, на дамбе, через каждые пять метров — пулеметное гнездо фрицев. Почему они меня не застрелили?

— Наверное, не поняли, как так можно?

— Она меня защитила, — убежденно говорит солдат. — Вот только за что, не знаю...

А через денек решила, видно, Она, что хватит, навоевался Саша. Шел он с ротой в атаку, и снова осколок угодил в ногу, да так капитально! Лежал в госпитале города Грозного. Насквозь пробита кость, протягивают насквозь бинты, туда-сюда таскают, убирая мелкие косточки. Больно, конечно. Да еще беда — спать отвык после контузии. Однако и на этот раз встал на ноги. Смеется врач, спрашивает: “Ну, старшина, опять на фронт?”

— С нашим удовольствием, — говорю. — Только условие — коляску, и чтоб возил меня по передовой тот, кто засиделся на броне по складской части.

На костылях вернулся изрешеченный пулями и осколками фронтовик во Владивосток. Обнял исхудавшую жену, бледненьких деток:

— Тяжко?

— Да уж куда тяжелей...

Отдохнул чуток — и в отдел кадров, на угол Пекинской и 25-го Октября. Костыли на всякий случай дома оставил. Но и то видно — идет, с ноги на ногу переваливается. Смеется сквозь зубы. Замахали руками: “Иди лечись, какой из тебя моряк!”

— Будто того не знают, что главное лечение — чтобы сыт был и дети не голодали. Пошел в крайисполком, обошел все кабинеты, в отдел кадров вернулся с направлением: “Принять”.

Инспектор, уже слышавший о герое, который тут всех на уши поставил, решил проучить фронтовика — послал кочегаром первого класса на пароход “Искра” — на уголек! Накопил, видать, сметки чиновник здесь, в тылу, пока солдат продирался сквозь огонь и дым. Подкусил фронтовика — какой молодец!

А фронтовик сказал: “Добро. Кочегар так кочегар”. Ходит-то “Искра” не в Америку, а на Анадырь. Ничего. Осилим!

В дальнейшем начинается то, что при желании можно назвать хоть везением, хоть Божьим промыслом. Что такое кочегар на твердом топливе, это только тот знает, кто спускался в кромешный ад, по ошибке названный кочегаркой. Недаром звали кочегаров чертями и “духами” — иной и не осилит. Не о кочегаре ли поется бессмертное “Раскинулось море широко”? Спустился наш фронтовик в кочегарку, стал работать, как все. Да что уж там лукавить — помогали ему парни. Не тянет мужик, опухли ноги, раскалывается от боли голова. Кое-как дотянул до Акутана на Алеутских островах — перевели его дневальным. Так и дошел до Сан-Франциско.

Америка вся сияла, как отъевшаяся на блинах купчиха. Льется в мире кровь, надрывается народ, а дяде Сэму сплошной прибыток. Безработных нет, полная занятость. Немцы топят корабли, а на верфях как из-под пресса вылетают новые “либерти”. Всю старую шелупень покрасили, посадили на нее русских моряков — айда, ребята! Моряк русский рад, что три раза в день кормят да еще доллары дают. Матросу первого класса — аж четырнадцать баксов в месяц. А своим за подметание причала — столько же, но в день. В тридцать раз больше, чем русаку, чей народ бьет Гитлера, и притом чувствуют себя этакими добряками. Воюй, воюй, русский, авось поослабнешь. Сейчас берешь у нас в долг, после с лихвой вернешь.

Города в России, чтобы не стать целью для бомбардировок, ночами тонут во мгле, а здесь по ярко освещенным улицам ходит веселый народ. Всем весело — и рабочим, и капиталистам. Правда, с Японией надо воевать, но японец — не немец, нет, долго не вытянет.

Вот в такое время пришел в Сан-Франциско вятский мужик Александр Пашенцев, оставивший свое здоровье на полях битв с заклятым врагом. Капитан вызвал американского врача. Тот осмотрел матроса и за голову схватился: немедленно списать, поместить в госпиталь!

— Сэр, он желает подлечиться, но не в госпитале, а в отеле, пока примут новое судно, — подсуетился с советом бойкий одессит Миша Гутман.

И направил врач матроса в гостиницу, рядом с широкой Маркет-стрит, известной всем советским мореманам. Определили в шикарный номер: тут тебе и толстые ковры, и лакированная мебель, и холодильник — живи не хочу! А вдобавок — аж два доллара с полтиной на сутки! Ну, если обед обходился в полдоллара, пачка сигарет “Вингз” — в десять центов, бутылка пива — в пятнадцать, то чего еще надо? Миша в тот раз, на приеме у врача, тоже скрючился аж до земли, схватился за живот — и врач, оказавшийся потомком одесситов, быстренько определил ему болезнь селезенки и гостиницу вблизи Маркет-стрит.

Вот так из кромешного ада войны, госпиталей, кочегарки и штормов угодил солдат в рай. К тому же познакомился с русскими эмигрантами, были среди них и богатые, те возили его и в Окленд, в Сакраменто — устроили матросу отдых, причем заслуженный. Куда и болезнь делась.

Тем временем в Портленде со стапелей сошел очередной “либертос”, назвали его “Генерал Панфилов”, и направили туда Пашенцева кочегаром на жидкое топливо. Эк как, наверное, разобрало чиновника, который хотел проучить солдата, когда узнал, что тот катался по Америке!

Потом были другие пароходы и рейсы (и все уже дальние), а когда вернулся Пашенцев к родной своей Саше и к деткам, то устроился плотником в стройуправление пароходства, где и работал до самого выхода на пенсию в 1976 году. Работал как надо, ничем себя не выставлял. Только когда надевал пиджак с наградами, то весь словно в чешуе блестел, как тогдашний генсек, тоже вроде бы воевавший на Малой земле.

Сбылось предсказание — прожил человек уже долго, за восемьдесят, когда судьба подкинула ему еще одно испытание. Случилось это в августе 1991 года, когда разгорелась распря в московских верхах. Пока генсек грел натруженные косточки на крымском берегу, решили его сдвинуть с завидного места и захватить власть.

Вот здесь, на баррикадах у Белого дома, и оказался приехавший в то время в Москву герой Сталинграда и Северного Кавказа, моряк дальнего плавания Александр Федорович Пашенцев. Ему тоже очень понравилось, что российский Президент такой весь большой, красивый, с басовитым голосом. А главное, обещает лишить номенклатуру роскошных особняков и прочих привилегий, а простому народу — вскорости устроить отличную жизнь. Народ окружил Белый дом живым кольцом, готовый, если надо, лицом к лицу встретить смерть. И старый солдат был настроен так же.

К счастью, обошлось. Погибли трое молодых, вечная им слава, но массированного штурма не произошло. Белый дом гэкачеписты не подожгли. Кто же знал, что это случится через пару лет, когда высокий и красивый расправится с несогласными более решительно, чем тогдашние заговорщики.

Во всем, что произойдет потом, не повинны те, кто искренне, всей душой был тогда за свободную Россию. В том числе и наш герой Александр Пашенцев. Именно ему, первому во Владивостоке, была вручена медаль “Защитнику свободной России”. И он справедливо гордится ею не меньше, чем боевыми наградами. Ведь и тогда он выходил один на один биться со старухой-смертью.

И остался победителем.
 



 
 

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РЕЙС

В гавань заходили корабли

...А на кораблях (читай: теплоходах АО ДВМП), сгрудившись на крышках трюмов, жизнерадостно сияли лаком и никелем изящные гостьи из недалекой от гавани Страны восходящего солнца.

Гостьям, наверное, любопытно и немножко боязно глядеть сверху на сгрудившуюся на причалах, пирсах, эстакадах пеструю толпу встречающих.

Мамы и папы, жены и невесты, высокомерно скучающее начальство и энергичные господа в норковых шапках и кожанках...

У одних — улыбки и слезы радости: моряк вернулся! Другие мысленно потирают лапы, прикидывают: сколько?

Даже работяга на кране, вроде бы и не причастный к команде и грузу, и тот уже напряг серые извилины: сколько деревянных перепадет за выгрузку этих блестящих штучек? И таможенник рад, и не явившийся сюда чиновник нотариата — он, будьте уверены, тоже в курсе!

Готовься, морячина, сейчас начнешь отстегивать “зеленые” и “рыжие”. Это тебе не Иокогама и не Ниигата, народ здесь славно выдрессирован реформаторами и уж свое не упустит!

...Да, автомобиль, конечно, не роскошь. Но он — кормилец. Многих. Хоть и “юзд кар” (то есть не новый), но блестит, мчится бесшумно и напористо даже по так называемым “дорогам СНГ”. Это вам — не устаревшие рахиты с ВАЗа.

Ого, сколько кормится от прибывшей из-за моря игрушки!

...Но не это основное. Не для того написан репортаж.
 
 

Везет же людям (морякам)!

Хорошо вам, морякам! — со злой завистью процедит сквозь стиснутые зубы иной наблюдатель. — Пошел, купил, продал, “лимоны” — в чулок.

А что, разве не славно? Знай себе катайся: Япония — назад!

Но вот что странно: не очень-то рвется береговой народ на флот. Нет, в отделе кадров, конечно, очередь (где ее нынче нет, этой очереди?), но все больше такие, кто романтикой не напичкан, плавать всю жизнь не собирается. Вот именно — чтоб в Японию, рейсы покороче, хлеб да масло потолще. А так, чтобы отдать морю молодость, семейное счастье, здоровье и к пенсии оказаться развалиной — нет, что-то не рвутся.

И даже те, кто поплавал, не особенно настаивают, чтобы обязательно в кругосветку, к пальмам, к теплым морям. Ну ее к Богу, романтику!

Спрашиваю однокашника по мореходке, давно уже капитана:

— Серега, как жизнь?

— О какой жизни речь? Сорок лет — псу под хвост!

Другому говорю:

— Ты что, ушел на пенсию? С виду такой еще молодец, плавать да плавать!

— Сам-то что не плаваешь? Дома лучше? Так что помалкивай.

Может, зря тогда скрипит зубами завистник? Не так уж и сладко этим самым “везучим” морякам?

А впрочем, и не в этом все дело. И не для того я начинал репортаж...
 
 
 
 

Напиши о нас, дружище!

Это предложил мне один из однокашников, капитан Юрий Пудовкин. Вообще-то все мои однокашники, как и я, — давно пенсионного возраста, но Юрий Александрович решил поработать (скорее всего за него решило родное наше правительство, приложившее немало усилий, чтобы жить на пенсию стало невмоготу, вот и ищет наш брат, где подработать — то вахтером, то монтером, а то и капитаном).

— Иду в Японию, как раз под Рождество. Если хочешь прокатиться...

— Дорого возьмешь?

— Что-то там в валюте, немного “деревянных”. Зато возьмешь машину.

— Какая машина, о чем ты говоришь, ни цента за душой!

— Ну, так прокатишься, сделаешь рождественский репортаж. Пусть народ знает, как живет сегодня моряк.

— А что, над этим стоит подумать.

...Но и не только над этим, как оказалось в дальнейшем!
 
 

Все как всегда

“Пионер Чукотки” вроде бы планировался под лес. Пришел в Восточный порт накануне того, католического Рождества. Мой капитан сменил штатного капитана и стал изнывать в ожидании погрузки. Вместе с экипажем. И такими пассажирами, как автор репортажа. Быстро оформив документы, стал ездить в Находку и обратно.

— Уйдет перед Новым годом.

— Никто не уходит перед Новым годом!

— Да и магазины в Японии не работают в Новый год...

— Это — обывательские разговоры. Какое нам дело до магазинов! Мы ведь только и думаем, как загрузиться, отвезти, заработать. А магазины — нам они не нужны (ха-ха!).

Так или иначе, покатавшись в Восточный (каждый раз билет на автобус все дороже), я смирился, понимая, что торопиться просто некуда. Стал звонить каждый день в диспетчерскую. Приятный женский голосок отвечал, что “Пионер Чукотки” на рейде: поручения нет, живите спокойно. Наконец в день Рождества на всякий случай позвонил еще и услышал:

— Грузится углем, завтра отойдет.

— Так вы же говорили вчера...

— То было вчера, а сегодня — так.

Спешно схватив чемоданчик, бегом на станцию. Дорога, Находка, ночью — в Восточный, по заваленным грузом причалам бегом к пароходу — успел!

Но после этой гонки еще двое суток валялся в каюте, пока раздалась команда: “Команде — на отшвартовку!”

Будем считать, что год Собаки начался удачно.

То есть все происходит как всегда, как в добрые старые застойные времена...
 
 
 
 

С кем иду в рейс

В свой самый первый в жизни рейс осенью 1942 года я пошел самым юным из команды теплохода “Владимир Маяковский”.

В свой “энный”, рождественский рейс, иду, увы, самым старым, что подтверждается судовой ролью “Пионера Чукотки”. Это надо же, дожил до того, что никого вокруг хотя бы ровни — все моложе! Даже капитан. Даже “дед” — стармех, который не только по должности дед, но и сам себя давно причислил к дедам. Теперь, наверное, приободрился: какой я дед, вон дед пришел, репортер!

Так с кем же свела меня судьба в рождественском рейсе?

Юрий Александрович Пудовкин...

Вспомнить ли, как вместе с ним пробивались в трудном, бесхлебном послевоенном 1947 году в “бурсу” — совсем еще молодое Высшее мореходное училище? Приехало из всех уголков страны полтысячи заморенных мальчишек. На медкомиссии раздетые жались, стесняясь предъявлять чуть прикрытые кожей мослы. Из пятисот решено было принять 75. Жесткий начался отбор. “Резали” на экзаменах по-черному. Счастливчики прошли, поставили их на курсантский паек, выдали хлеба... Стали мы, семьдесят пять избранных, четвертой ротой. Юра — судоводитель, я — ремонтник.

Утром колонна наша — по четыре в ряд — хрупала по брусчатке Ленинской улицы — от кубрика на Лазо до вокзала и дальше, до главного здания на Верхнепортовой.

Хруп-хруп — согласно печатали шаг наши новые “давы”, и бравый лейтенант Победимцев командовал сбоку, выпячивая широченную богатырскую грудь тяжеловеса-штангиста, и, надувая щеки, рычал:

— Э-а, левой, левой, левой!

Подумать только — текла колонна в четыре ряда и не мешала уличному движению. Что был за транспортный поток, обеспечивавший в те дни жизнь большого города?

И ведь обеспечивал! Не помнится перебоев с топливом, электроэнергией, и цены все падали, и уже осенью того года отменили карточки на хлеб. И в правительстве было так мало докторов экономических наук...

Нет, не по тоталитаризму плачу, не по лагерям. Задаюсь вопросом, что за организаторы были, сумевшие поднять страну из руин самой разрушительной войны? А сейчас спрашиваю: что за организаторы сумели сделать руины, не применяя ни бомбардировщиков, ни ракет? Какие ядерные реакции произошли в демократических верхах?

Но вернемся к нашей самой малочисленной в истории “бурсы” четвертой роте. Она выпускалась в год смерти человека, державшего в страхе не только народ собственной страны, и оттого не обмыла первые свои лычки в отмененной по случаю траура дружеской пирушке.

Сорок лет спустя Юрий Александрович Пудовкин, отплававший уже и штурманом, и капитаном, поработавший и в управлении, и за границей, показался мне при близкой встрече все тем же Юрой — не располнел, вполне густая и не очень серебристая прическа, удивительно гладкое для возраста лицо. И характер, насколько я понял,— все тот же, проглядывающий в резких, не терпящих двойного толкования репликах, холодном взгляде круглых глаз. В этих глазах едва ли навернется слеза при чтении самой душераздирающей истории.

— Люблю документ, — скажет мне Юра.

То есть все эти сопли-вопли оставьте при себе. Ну что ж, для сегодняшнего дня это рационально.

Впрочем, пробилось и в нем не сегодняшнее, когда рассказал о гибели своей собаки:

— И сейчас, как вспомню — не могу удержаться от слез...

Разнообразен человек! И ошибется тот, кто попытается намалевать кого-то черно-белой краской. В рейсе не раз я отмечал у Юрия Александровича и жесткую, холодную, истинно капитанскую распорядительность, и сердечность. Убрал пьяницу с судна — никаких бумаг вслед не послал:

— Идите, отдыхайте. Я уйду — приходите, ничего плохого о вас не скажу. Но работать с вами — извините...

Заглянул в каюту, куда меня определил старший помощник:

— Устроился? Все о’кей? Тараканы? Одеяла рваные? Терпи, гляди, наблюдай. Желаю. — И ушел.

Мало ли что однокашник! Пассажир — будь пассажиром. Насчет сорок седьмого года вспомним потом, после рейса. Вот так, господа.

...Если по годам судить, то следующее слово надо сказать о “деде” — старшем механике Трубаченко Алексее Васильевиче.

Не знаю, каков он на берегу — отец, муж, товарищ, дедушка. Наверное, не совсем такой, как здесь, на родном теплоходе. Познакомился я с ним здесь — и расстался здесь же. В рейсе, когда бы ни зашел к нему в каюту, сидел “дед” над ремонтными ведомостями. Скоро теплоходу на ремонт, настал срок. Вначале собирались ремонтировать в Совгавани — были одни ведомости. Затем решили в Славянке — другие. Теперь вроде бы решено идти за границу — третий вариант. Пароходу — десять лет, построен в Выборге, пора подтвердить класс Регистра (через каждые четыре года). На ремонт, слышно, отпущено 600 тысяч долларов. Много? Да половину придется делать самим. Как и в прошлый ремонт. Для этого надо, чтобы шли в ремонт настоящие специалисты, работяги. Такие, как газоэлектросварщик Гончар Петр Николаевич, второй механик Епифанов Константин Вячеславович, боцман Баранов Николай Михайлович... “Вот дал бы запрос в кадры, чтобы, не дай Бог, не сунули кого из “блатных”.

ГЭС — понятно, второй механик — тоже. А боцман? Что стармеху-то заботиться...

— Наш боцман — не простой, — ухмыляется в усы Алексей Васильевич. — Мы с ним на “Ованесе Туманяне” работали. Зерно возили. Стали протекать крышки — зерно становится столбом в трюме. Что делать? Варить щели. Сварщик есть — неопытный, молодой. Тут боцман подошел: я могу. Взялся — и сделал все по высшему классу. Вот такой у нас боцман... Вспоминает, как пять лет тому назад в Совгавани хорошо помогли в ремонте военные моряки. Оказалось, начальник завода — адмиральская должность — однокашник. Прислал двух лейтенантов, оба инженеры высшей квалификации, какие только и бывают на военных заводах. Помогли парни.

Но ремонтные разговоры — одно, а стармех интересен и другим. Он — коренной украинец, жена — тоже. Любит Алексей Васильевич ридну неньку Украину, читает наизусть “Энеиду” Ивана Котляревского, сам стихами не прочь побаловаться.

Однажды, раз пять оглянувшись, не слушает ли кто еще, стал декламировать свою басню про щедрого кума:

 ...Диждавшись свята, кум Павло
 Ришив провидать кума Клима,
 Неблизько йты ему було,
 Та хытрый куй, моргнув очима,
 Дарма, мовляв, що дорога не близька,
 Зате горилочка крипка!
 Пахучи с часником ковбаскы
 Та всяки там смачни сала
 Е в кума Клима для Павла...
Слушаю “деда” и любуюсь: а талантлив же наш славянский край! Говорю славянский, потому что и Трубаченко настаивает: мы, славяне, одной крови. Знаю, есть такие среди живущих у нас, что морщатся: ну, пошел о славянах, красно-коричневый! А некая критикесса Иванова даже сказала однажды: “Гордиться, что ты русский, — все равно что гордиться, что родился во вторник...”

Эх как “востро”! Но вот горд Алексей Васильевич, что он “спид Киева”, и что Киев — мать городов русских, что не запятнана честь народа его предательствами и подлостью. Разве не гордимся мы, когда знаем, что ни бабушка, ни дедушка, ни далее по родне, — никто из них не воровал, не грабил, не насиловал! Эта гордость, если она есть, воспитывает и следующие поколения, воспитывает народ. А то ведь можно сказать: “Я — русский? Ну и плевать. Пишите: я — татарин, мордвин, калмык, что хотите”.

Есть и такие у нас, что любят по всякому поводу сказать: “Так мы же русские дураки”. Или: “У нас и в сказках Иванушка-дурачок не работает, мы все лентяи”.

— Ты в самом деле лентяй? — спросишь.

— Нет

— Твоя мама лентяйка?

— Ты что, с ума сошел, да моя мама...

— А те, кто рядом работает, — все лентяи? И на даче после работы? И на дополнительных работах, чтобы выжить? Так кто же лентяй? Иван-дурак? Но отчего же в “Коньке-горбунке” пишет поэт: “Братья сеяли пшеницу да возили в град-столицу, знать, столица та была недалече от села”. Так все же сеяли и собирали? Емеля ездил по щучьему велению? Ну, повезло ему в жизни, поймал колдунью-щуку. А ведь до того, наверное, вкалывал, чтобы выжить.

И выжили Иваны тысячу с лишним лет. И никакие умники типа критикессы Ивановой не в силах отрицать, что русскому, украинцу, любому славянину, слава Богу, есть чем гордиться.

И не тем, что подобно конкистадорам, завоевавшим Америку, вручную резали каждый по четыре-пять тысяч индейцев, не тем, что расстреливали, подобно англосаксам, сипаев, привязывая их к дулам орудий. Да, воевали. Да, расширялись. Но жили после с малыми народами дружно, в сообществе. Которое все пытаются низвести к “империи”.

Алексей Васильевич — старший механик, а историю матери-Украины, матушки-Руси знает почище иного кандидата наук. Потому что любит свой народ. И еще — свою семью. Послушали бы, как отзывается о своей Раисе Трофимовне, математичке, в уме решающей интегральные уравнения, матери двух его любимых дочерей. Э-э, да что там говорить!

Каюта стармеха — как точка притяжения. Вот и видика здесь нет, а идут перекинуться словцом и начальник радиостанции Михаил Мимра с добрейшим помощником своим Петей Добрицким, и Николай Баранов, боцман, и матрос Ильгиз Хасанов, и даже четвертый помощник капитана неунывающий Александр Васильевич Галетов, бывший помполит, про которого так и хочется сказать: вот таких бы помполитов не мешало бы и сегодня иметь на флоте.

Ну как не сказать и о старшем помощнике капитана Юрии Геннадьевиче Гуке. Познакомился я с ним, когда из очередного бесполезного наезда в Восточный порт надо было возвращаться во Владивосток. Раздумывал, как добраться, а он предложил: садитесь, довезу. И поехали мы с ним — четвертый помощник, боцман, дневальная Наталья Валькова и я. Каждого довез Гук до дверей дома. Вроде бы обычное дело. Но как часто слышим мы нынче: “Это — ваши проблемы!” Мог бы, наверное, и он так сказать дневальной: довез я тебя до города, а дальше — твои проблемы...

Юрий Геннадьевич был мне интересен и потому, что он — сын известного в свое время мариниста Геннадия Гука, моего коллеги по Приморской писательской организации. Про Геннадия Григорьевича скажу: немало он помог мне тем, что впрямую, резко, безжалостно критиковал отданные ему на рецензию мои опусы. Мог бы сказать про себя: “Не так написал, пусть пройдет, пусть моряки посмеются”. Нет, у него не проходило! Острый, без экивоков, требовательный был критик. Получал я от него рукопись, хватался за голову, сердился... И садился все переправлять. И что-то путное выходило после этого.

Юрий Геннадьевич в отца — по образованности, интеллигентности, но противоположность ему по характеру — мягкий, все понимающий, не торопящийся осудить. Помню, заговорили мы с ним, что вот моряк идет в город, подбирает на обочине велосипед — едет дальше. Другой увидит выброшенные холодильники, стиральные машины — тоже подбирает.

— Если за плату — я понимаю. Но “так” — никогда не возьму...

Хорошо понимаю таких людей: в очереди на трамвай они всегда последние. Дверка захлопывается у них перед носом. Но (почему-то!) в итоге они попадают куда надо вовремя. И дай им Бог!

Здесь же, на судне, пассажиром его брат, капитан Ярослав Гук. Про этого не скажешь, что воздержится от критического замечания. Ну что ж, такой характер. И я порадовался, что у морского писателя Геннадия Гука сыновья настоящие моряки! Чего не успел сам — сделают они, не в этом ли весь смысл нашей жизни?

А ведь бывает — везде человек успел, везде хапнул. Вроде бы — ах какой молодец! Но прошло время, постарел, оглянулся — пустота. Ни друзей, ни детей, и “богатство” рассыпалось в прах.

Среди пассажиров — ведущий хирург города профессор Игорь Михайлович Рольщиков, его ассистент Олег Калинин, старший механик Петр Васильевич Рудов, врач Всеволод Евгеньевич Ивокин... О каждом можно сказать многое. Ну вот хотя бы мой сосед по каюте Петр Васильевич Рудов. В рейсе он отпраздновал (чем Бог послал) свое 55-летие. Вся жизнь — на флоте. Родителей не помнит. Маму-партизанку убили немцы, отец погиб на фронте. Жизнь выдалась трудная, но пробился, прошел все ступени. Оттого — суров, тверд, где-то даже слишком (о чем сам иногда жалеет). Но поистине ценный специалист для флота.

И все эти ценные специалисты, каждый в своей области, едут за тем, чтобы купить машину, как-то поправить свое экономическое положение.

Но и не это главное в моем репортаже!
 
 

Самое-самое...

“Постой, репортер, — скажут мне. — А где же репортаж? Где штормы? Где проходы по узкостям? Где подвиги? А где, извините, описания японских портов?”

Не будет. Не это главное, так я думаю.

Штормы — это уже описано тысячу раз. И проходы по узкостям. И японские порты.

Ну, уж если хотите, скажу, что побывал “Пионер Чукотки” в портах Мияко и Фукуяма. Первый — на севере, второй — на Внутреннем морс. В первом шел мокрый снег, во втором было тоже не жарко, но на территории трубного завода, где стоял “Пионер Чукотки”, цвели розы и азалии. И цапли взлетали из камышей городских каналов. И море у пирса завода было чистое, как Байкал. И когда ты шел по территории к ворогам по идеальному, без выщербинок асфальту и бетону, когда рабочие все были в чистой униформе, крановые сооружения и тяжелые грузовики — без пятнышка ржавчины, полицейские — отменно вежливы, таксисты — не брали чаевых, улицы были почти пусты (все на работе или в школе, детсадах, не знаю где), когда был там день, и два, и три, то на душе становилось тяжко. В Японии бывал я много раз. И двадцать лет тому назад было здесь так же. Эти трассы, развязки, гигантские мосты... Не было только никогда всесильного ленинского политбюро и сменивших его “демократов”...

— Стоп-стоп-стоп... — тут же прервет меня зануда, экономический академик. — Ты что, не знаешь, что после войны они не тратились на вооружение, что они — дисциплинированны, что... что... что...

— Ох, господин академик, как вы хорошо все объясняете. Я, грешный, не академик и даже не профессор, я, знаете, просто вижу то, что вижу.

И вот здесь я заговорю о главном.

А главное, наверное, все же в том, чтобы определить раз и навсегда, чей лоб шире: у нашего дорогого правительства или у нас, грешных?

Для меня-то (да и для многих, скажу по совести) этот вопрос давно ясен. И все же есть еще такие, что сомневаются. Когда, помню, стали соревноваться все эти Абалкины, Явлинские и иже с ними на предмет своих сколькотодневных программ, мы с почтением слушали. Ого, как все расписали родненькие наши знатоки! По дням! По часам! А потом Главный сказал: “Еще до осени все стабилизируется, потом пойдет на подъем!” Эх, как мы захлопали, как все снова поверили!

В самом деле, вспомнишь госпожу Иванову. Ведь это надо же так взрослым людям верить в сказки, словно малым детям или большим дурачкам. Ведь уже было, еще тогда, при родной КПСС: “За два-три года догоним Америку по производству мяса, молока на душу населения!” И бросились все догонять. Я сам, помню, двинулся в МТС учить старых механизаторов, как лучше заводить трактор! И после, что ни новый план партийных вождей — владетелей, то революция. “Трехлетний план развития животноводства!” “План мелиорации!” “Трехлетний план развития химии!” Ладно, реки не повернули, зато химию на поля и леса навалили, гигантских неработающих свинокомплексов настроили. И все впустую, не в пользу, а во вред народу. Всем стало ясно — не тянут насчет соображения те, в политбюро. Да и местные, все эти секретари всяких рангов. Ну не дано им, не дано.

Хорошо. Поставим точку. Но нет, нашелся еще один “ленивец”. Перестройка! И это прошли. И вот снова: “монетарная система”!

И верим!

Госпожа Иванова, своей доверчивостью мы гордиться не будем, ибо она довела нас до точки.

Но ведь снова избрали тех, кто продолжает думать, что они все умеют и все знают. Помню, как избрали нашего крепенького Премьера. С какой бодростью в виду телекамер порысил он к трибуне, чтобы сказать, что знает, “как надо делать”.

И что же? Не пойдем далеко. Остановимся на моряках. Выдвинули шоковое постановление “правый руль — запретить!”.

Мы, внизу, только ахнули. Зачем? Полмира ездит, а нам нельзя. Почему?

— Ат-ставить вопросы. Не вашим головам (лбам) разбираться, где лево, где право.

Но “шок” — это знаете как? Вначале вздернут, а потом веревку перережут, начнут отхаживать родимого, если не отдал концы...

Один — приказал, но тут близко — выборы, и другой отменил. И мы ему тоже похлопали. И проголосовали.

А правый руль остался. И никто, заметьте, чаще обычного не столкнулся. Были и раньше аварии, и нынче есть. И у “правых”, и у “левых”. Чего же было отменять-то, умные вы наши господа?

И вот перед самым католическим Рождеством — бац! Новые таможенные правила. Тем, кто покупает автомобили, теперь придется платить в среднем по 15-20 миллионов за автомобиль. Причем если моряк и привезет, но захочет подарить машину сыну, брату, жене — ни в коем случае. Хоть с борта сбрасывай!

У нас умники не повышают цены, как на “цивилизованном Западе”. Там если повысят на 5-10 процентов — забастовка! А здесь сразу в 50 раз! Чешись, быдло!

— А так им и надо! — услышал я злорадный голосок. — А то все возили, продавали, квартиры-дачи покупали...

Да, мой знакомый капитан стоял в очереди на квартиру двадцать лет.

Но привез одну, вторую, третью машину — и купил себе двухкомнатную! Кому он сделал плохо? Тому, кто приобрел у него отличную машину в пять-шесть раз дешевле устаревшего ВАЗа? Или тому, кто плавать не хотел, укачивался, не желал пить опресненную воду, испытывать день и ночь вибрацию, стареть на десять лет раньше берегового, а теперь радуется?

Нет, мы хоть и “узколобые”, по мнению иных Чубайсов-Шохиных, но понимаем, что дело-то в ВАЗе. Ну, устарело там оборудование. Низка производительность труда. Качество — никудышное. А рабочим надо платить. А машины — никто не хочет покупать. Что делать?

— Заставим, купите!

Нет, господа наши миленькие, не куплю я за 15 миллионов. Нет их у меня. Писатель в условиях демократии не имеет не то что 15, но и одного миллиона. И рабочий не имеет. И врач, и учитель. А тот, кто имеет, тот купит не ваш устаревший монстр, а настоящую машину. Японскую. Немецкую...

С ВАЗом же вам придется что-то делать. Так же, как с остановившимся комбайновым заводом в Красноярске. Как и с сотнями других останавливающихся предприятий. Потому как люди должны иметь заработную плату. Не можете справиться? Так и скажите, уйдите, освободите место!

Кстати, то там, то в ином месте печатают списки миллиардеров. И вот там немало фамилий наших умников. Может, оттого они так смело и экспериментируют?

Те, кто привез автомобили на нашем пароходе, кажется, как-то решили вопросы с новой пошлиной. И, говорят, есть способы обойти новый закон. Не знаю.

Но зато умники довольны: снова сделали что хотели. А мы — я, мои друзья, знакомые и незнакомые — будем долго расплачиваться за новый “эксперимент” дорогого правительства.

И на следующих выборах выберем очередных умников.

Их еще много!
 



 

ЧЕЛОВЕК ДЕЛА

Работник — это тот, кто рубит дрова, а сбоку или сзади стоит “умник” и хекает при каждом ударе:

— И-эх! Эх! — Помогает, как же!

Или, напротив, нудит:

— Ну, не так же, кто же так-то ставит полено?

Работники вывозят мусор, оперируют катаракту глаза, сваривают стальные листы обшивки корабля, устанавливают на спутнике солнечные батареи.

Что до меня, так, простите, уважаю не “умников”, а работников. Вот таких, к примеру, как Вячеслав Иванович Седых, начальник Дальневосточной государственной академии им. адмирала Невельского. Когда, не в столь далеком прошлом, начальнику академии стало ясно, что в новых условиях нынешнее правительство не сможет обеспечить его в полной мере бюджетными ассигнованиями, он не ударился в панику, а просто понял, что надо работать по-новому. Для начала посоветовался с коллегами,  с настоящими, знающими свое дело работниками. После чего принялся создавать собственные источники финансирования, спасать крупнейшую в России кузнецу морских кадров. Какие источники? К примеру, организовал при академии опытно-экпериментальное предприятие, где стали изготовлять оснастку судов. Завел несколько транспортных судов и одно — рыбопромысловое. Создал при академии соевый комплекс — производят там различные продукты из сои, в том числе молоко и кефир. А всего — семнадцать(!) таких структур, оставшихся, между прочим, подразделениями морской академии.

Богатым, вроде, быть хорошо, примеров сколько угодно. Выбился в начальство — гляди, уж прикарманил предприятия, установил себе максимальную зарплату, обзавелся “Лендкруйзером”, вымахал кирпичный коттедж где-нибудь в зеленой зоне города. Ах, как заманчиво! Правда, бывают “неудобства” то в одном, то в другом месте, слышатся автоматные очереди киллеров. Но это редко, а богатство-то — ой, как хорошо.

Нет, не в киллерах даже дело, но путь личного обогащения не для Седых. Никаких юридических лиц Вячеслав Иванович создавать не стал.  Начальник училища поставил другую цель — и добился ее осуществления. Эти самые 17 структур отчисляют свои доходы непосредственно академии — и потому курсанты самого престижного Вуза у моряков учатся БЕСПЛАТНО!

Начальник академии — вот он, передо мной — улыбчивый, приветливый, деловой. А дома —  ждут его дочки Таня и Наташа, любимая жена, ставшая уже бабушкой, и внуки Поля и Ваня.

— Я, знаете, считаю себя сыном русского работяги — Ивана, недаром, — говорит Вячеслав Иванович. —Мой папа, Иван Николаевич, — чалдон, потомок донских казаков, как и мама Вера. Приехали жить в Сибирь, в Тыгду Амурской области. Батя до войны служил у Блюхера, а в сорок первом пошел на фронт танкистом. Вернулся — вся грудь в орденах, медалях, а сам просечен чужим металлом. Первое, что начал делать отец, — не столько лечиться, сколько вкалывать, пахать, как говориться. Был председателем колхоза в те нищие, послевоенные годы. Как они уж с мамой нас, двух пацанов да двух девчонок, поднимали — одному Богу известно. Помню только — добрый был батя, но когда касалось работы — требовательный до суровости. Говорил нам:

— Ребята, не растите белоручками, умейте все делать и учитесь, чтоб не стыдно было нам. Начал работать — не оглядайся, ломи во всю силу и думай не о своей поживе, а о людях.

Еще любил он под гармошку песни петь казачьи. От отца и мы выучились, правда, у меня баян.

Росли дети, словно деревца на ветру. И вымахали крепкие, как дубки — не согнешь, не сломаешь. И отцу за них не было стыдно.

Приехал Вячеслав из Сибири во Владивосток, как многие его сверстники, — хотел увидеть море, узнать. Да опоздал к экзаменам в тот год. Что делать? Пошел на завод, показал удостоверение сварщика (в свое время послушал отца — выучился рабочей специальности) и стал работать на судоремонтном заводе. Неплохо ему там работалось. Через год подал документы в академию (тогда Высшее инженерно-морское училище). Еще не знал, конечно, что суждено ему через двадцать лет стать начальником этого учебного заведения.

В кабинете начальника, рассматривая памятные альбомы, документы, вспоминаем, какой была академия десять, двадцать или тридцать лет назад. На фотографиях — любимые преподаватели, строевые офицеры, эпизоды курсантской жизни. Очень долгими казались курсантам те годы. Не чаяли, как бы поскорее закончить. Мне ведь тоже довелось пройти курсантским строем, только десятком лет раньше Вячеслава Ивановича.

Давно — и так недавно все было! Как поется в любимой песне Вячеслава Ивановича: “Есть только миг между прошлым и будущим...” Но этот “миг” может пройти впустую, бесследно. Или, напротив, оставить яркую страницу в памяти окружающих тебя людей, если правильно вошел в жизнь, если унаследовал от прошлого самое лучшее.

Видно, таким и был юный Слава Седых. Учиться, так учиться. Хорошо подготовили его в глухой провинции замечательные учителя — Ольга Замжицкая (преподаватель математики) и Василий Иванович Тымченко (физик). Их выпускники легко прошли конкурсы в самые престижные вузы. Если спорт — так чтоб не последним. Вячеслав был чемпионом города по боксу. Если научная работа — проникать до самых глубин. Казалось бы, только вчера был курсантом и вот уже кандидат, затем доктор технических наук, дальше профессор и зав. кафедрой.

Но главное — все же работа! Такая, как учил отец. Ее результат — живет в тяжкие времена академия, и преподают в ней семнадцать докторов наук, не завозных, собственных; и организована на ее базе в 1993 году Дальневосточная школа менеджмента; Международный университет.

Можно быть довольным? Но нет, помнит Вячеслав Иванович мудрые слова: “Кто удовлетворяется сделанным, не движется дальше”. И еще: “Если ты удовлетворен малым в себе, как потребуешь большего от других?” Он не удовлетворяется сделанным и требует роста от других.

— Хочу создать в академии кафедру эстетического воспитания, — говорит Вячеслав Иванович Седых. — Совершенно уверен, что придет время и на большинстве судов стран Азиатско-Тихоокеанского региона будут плавать наши, русские командиры. Так пусть они будут не только первоклассными моряками, какими их знают во всем мире сегодня, но и людьми высоких духовных качеств и идеалов.

Достаточно у Вячеслава Седых и образования, и умения работать, и организационных способностей. Вот почему выдвинул свою кандидатуру на выборах в краевую Думу. Весь он открыт, вся программа — на виду.

— Чего хотите добиться?

— Основа моих устремлений и усилий — ЧЕЛОВЕК. Мне не интересно, когда вещают только о подъеме промышленности и хозяйства, как-то упуская главное. Ради чего все это делается? Для человека? Все остальное должно быть посвящено этой идее, подчинено ей.

Сказать: я люблю человека — хорошо, но чем обеспечена эта любовь, откуда взять средства при обвальном падении производства, безработице, криминализации структур, коррумпированности чиновников всех рангов?

Считаю главным условием для начала большого перелома — согласие региональных и федеральных властей.

Следующее условие — резкое повышение использования моря, нашего географического положения. Посмотрите на Сингапур, Японию — нет у них ни избытков территории, ни полезных ископаемых, но зато какой транспорт, какое использование морских ресурсов! Надо всячески развивать транзит — а это и пароходы, и порты, и железнодорожные пути. Доходы от транзита там, где он налажен, — колоссальные, они обеспечат инвестиции и в промышленность, и в сельское хозяйство. Это значит — надо готовить кадры и для моря, и для строительства и эксплуатации промышленных и сельскохозяйственных предприятий.

Уверен, что если научимся просто работать, не отвлекаясь на ставшую совсем невыносимой борьбу группировок — партий, личностей и всех проходимцев, которые приходят в политику не для дела, а для собственной наживы, достигнем всего. Если, повторяю, уйдем от пустой злобы и борьбы.

— А криминал, коррупция?

— Здесь разобраться посложнее, но с развитием экономики облегчится борьба и со всеми любителями поживиться. Тогда и народ скажет: “Мы с вами!”

— Ну, что ж, Вячеслав Иванович, удачи вам. Я с вами!
 



 
 
 

КАЖЕТСЯ БЫЛ ШТОРМ...

 
 

Произошло это во вторник 26 ноября 1996 года в рейсе из Сиэтла во Владивосток на теплоходе “Анатолий Колисниченко”. Об этом несчастном случае все рассказывают по-своему. Сейчас же я хочу предложить вам воспоминания Натальи Седых – тогда еще молодого врача, буквально вчерашнюю выпускницу медицинского института и, как говорится, человека, не нюхавшего по-настоящему пороха, простите, крови. Она рассказывала, а я записывал, и если что не совсем так, Наташа, извините. Мы, писарчуки, тоже живые люди, можем и ошибиться ненароком, лишь бы не на беду...

– Погода, по моему, была нормальная, даже хорошая. Ой, что я говорю, мне же просто было тогда не до погоды. А вначале-то был, кажется, шторм. Ну, да, все говорят, что был шторм. Я-то лежала на койке, не пошла на обед, ну его. Пока лежишь, вроде легче. Да, была в каюте. Погода была штормовая.

Вдруг стук в дверь. – Это был матрос.

– Доктор, можно? Наталья, там у нас полундра... Второй... электромеханик... полез в трюм и упал... разбился... Скорее! Капитан просит.

По всему было видно – произошло что-то серьезное.

– А где он? В трюме?! Так достать надо!

– Невозможно – сильно разбился. Идемте...

Вот такой рейс мне выпал! Отправилась я в Сиэтл с художниками — Валерием Болотовым и Евгением Димурой. Посетили все, что планировали, были интересные встречи, летали в Бостон, Димура устроил выставку и пригласил во Владивосток местных художников. И вот домой возвращались, пятый день в море, казалось, уже родной землей пахло – а тут такое. Да еще и погода...

Да, все-таки был шторм. Вышла на палубу, а там чайки истошно кричат своими неприятными голосами и эти, как их... Ну, коричневые, длиннокрылые, этаким зигзагом. Они летели сбоку судна, ветер их сбивал, они падали наискосок к волне, обидно кричали, снова вверх... – и так без конца. Трюм был носовой, не определю, который по счету, да и откуда мне знать – это мой первый рейс. Там находились и капитан, и вахтенные, и боцман. Они помогали мне добраться к упавшему. Спускаюсь вниз – там кромешная тьма, а у меня только фонарик, да и тот еле-еле горит. Ладно. Спустилась до дна – ужасная теснота, кругом ящики – не развернуться. Услышала стон, но такой слабый, что сердце оборвалось. – Чувствую, вот она, с косой, рядом стоит – ждет парня. А мужиков-то у нас в России ох как мало! Косит их то Чечня, то водка, то безработица... Ох, господи, да где же ты, олух несчастный?!  И что смогу сделать-то – я ведь только-только из альма-матер, не думала, что придется спасать тяжелобольного!

Ну, вот и он. Наклонилась – потрогала голову. Господи, – вся рука в крови, видно капитальная рана у него где-то между затылком и виском. Парни сверху мне светят. Вижу – одна рука сломана. Нога – тоже, да так, что кость наружу. Крикнула наверх, чтобы срочно нашли какие ни есть шины и побольше бинтов.

Капитан Сан Саныч (вообще-то его имя Адып Имамович Шарафутдинов, но все на судне обращаются к нему Сан Саныч) так вот он и кричит мне.

– Доктор, ну что там? Вирать его нужно?

– Не вирать, а поднимать надо. Да на деревянных носилках -– чтоб не гнулся. – Весь изломан!

Спустились ко мне Димура с Болотовым. Увидели – за голову схватились, стали помогать. У нас страна такая, что несчастий для практики у каждого хватает.

Наложила я шины на ногу и руку, перевязала, как смогла, голову. Вижу по величине лужи на полу... Или на палубе? Кровь из головы у него хлестала, а не капала. И глаза у моего раненого стали закатываться. После еще выяснили, что и таз весь переломан – боль страшенная, от нее может и шок случиться. Но никаких обезболивающих нет. Нет их на наших судах! Это же надо!

Кое-как устроили парня – надо поднимать, а носилки не входят между ящиками. – Пришлось стоймя, да с выкрутасами. Сначала он стонал, бедный, а после – перестал. Я кричу Сан Санычу – ужас! А он спрашивает:

– Вызывать или не вызывать американскую помощь?

Я-то знаю, что у нас в пароходстве не очень любят обращаться к иностранцам. – Это ж копеечка, гонорары у американских врачей побольше наших. Вот капитан и спрашивает. Отвечаю ему, что без помощи – конец.

Сан Саныч побежал к себе, в радиорубку, связался с представительством в Сиэтле. Там ответили:”На твое усмотрение, капитан”.

Ну, Сан Саныч у нас оказался таким, каким должен быть настоящий капитан, закончивший мореходку. – Решительный! Да к тому же еще – спортсмен-многоборец, там без смелости далеко не уедешь, а он под руководством тренера Михаила Николаевича Каргина не один приз завоевал и на местных, и на всесоюзных соревнованиях. Может, не к месту? Да к месту. Человек – он сам собой не получается, его надо обучить, воспитать, дать установку. У Сан Саныча, как я понимаю, установка самая правильная. Вызвал капитан вертолет из американской службы 911.

А шторм разыгрался – это я чувствую -– пароход трясет, качает. Из службы спасения радируют, что ветер сильный, могут не долететь, советуют капитану идти не в Датч Харбор, а на Кадьяк – там на полпути и встретят.

Изменил капитан курс без лишних слов. Мы к этому времени кое-как доставили электромеханика Петра в столовую команды. Он не стонет. Заглянула в глаза – зрачки расширились, очень плохо. Большая потеря крови. Что делать? У меня спрашивают, почему не делаю переливание, народ же на корабле такой, что любой отдаст хоть половину крови, чтобы спасти товарища. Но все не так просто. Надо знать группу крови и данные о совместимости. Это – время, а человек кончается, умирает, если еще не умер. Капельница! Нужна капельница, чтобы ввести в вены необходимые лекарства. Никаких приспособлений – морской стол и стенки... Извините, переборки. Но стала я приспосабливаться, моряки помогают, кое-как наладили сделали капельницы, ввела я ему в вену шприц, пошла  жидкость. Ух-хх... В это время и услышали шум моторов.

– Летит вертолет! – кричат снаружи, то есть с палубы.

Подлетели американцы, боцман готовит на трюме площадку для посадки. А ветер разгулялся, сносит вертолет, вот-вот заденет винтами за снасти, всякие там канаты-веревки. Видим, облетает сзади, с кормы, из него появляется как будто ленточка от бескозырки – трап. Сильно раскачивается на ветру, но боцману все же удалось ухватить конец и с большим трудом закрепить над палубой. Что дальше? Увидели, что спускается какой-то предмет. Носилки. Затем на трапе появился, качаясь над бездной, молодой мужчина. Не боится?! Картина похожа на ту, что показывали в фильме “Полосатый рейс”, только там укротитель словно бы играл над морем, а здесь – не до игры.

Мужчина оказался врачом. Вошел он в столовую со связкой каких-то приспособлений. Развернул – это набор для фиксирования изломанных конечностей. У американцев все что надо всегда есть. Снял он мои доски-палки, приспособил свои, что-то там надул воздухом, что-то закрепил – все на месте. Вот как надо посылать спасателей. Врач, молодой парнишка, осмотрев больного, сказал:

– Надо немедленно в госпиталь! Задача – доставить больного на корму, затем на вертолет, а дальше – как Бог даст.

Но из столовой на корму еще вытащить надо. Положили бедолагу на носилки и стали кантовать, другого слова не подберешь. Пробирались мимо ящиков, между леерами, тросами, канатами. Вот и корма. Закрепили носилки. “Вира” – и завис наш Петр над океаном, потянули его американцы. За ним поднялся и врач. Дело поставлено у американцев как надо. Если спасать, то спасать так, чтобы после не оправдываться, что мол, сделали все как надо, но вот оказалось. Как у нас иногда получается. Оказалось – ни лекарств нет, ни шин, ни третьего, ни четвертого. Полетел вертолет к горизонту, скрылся в сумерках. Мне, конечно, облегчение, но душа болит: как он там? Ведь совсем бездыханный лежал. Но главное – мы сделали все, что могли.

Капитан наш Сан Саныч все время на связи был и команде передавал, что жив, жив электромеханик. Что операцию начали делать. Главное – жив! Американцы умереть не дадут. Обдерут конечно пароходство, как липку, но сделают все.

Позже узнали – операция на черепе длилась более десяти часов. После нее Петр был вроде в порядке, но потом – осложнение, снова операция. Повезли беднягу с острова в Америку, в стационарные условия. Порекомендовали вызвать жену. Примерная цена всех этих вертолетов, операций опытных хирургов – около миллиона долларов. Да, хирурги у них берут не мало – но спасают.

После многие стали вспоминать подобные случаи. Болотов рассказал, как однажды только чудо спасло его, когда он упал с десятиметровой высоты. А другой рассказал, что у них тоже электромеханик разбился. Капитан не стал самостоятельно вызывать помощь – накажут! Позвонил в пароходство – запретили. Лечите сами. Умер человек... Но наш Петр жив. Говорят, благодарит всю команду, особенно капитана за то, что самостоятельно вызвал врачей, взял на себя ответственность. Вот такой у нас был капитан Шарафутдинов – выпускник морской Академии. Что-то там доброе и по моему адресу сказал – но это лишнее. Я ведь делала то, чему меня учили. Хорошо, что все закончилось благополучно.

А когда американцы забрали Петра, я снова закачалась. Чуть-чуть поела и упала на койку. Когда лежишь – не так укачиваешься...
 

В интервью врача Н.Седых использованы записки
профессора В.П.Болотова, выпускника ДВГМА
и рейсовые дневники художника
Е.Ф. Димуры.
 
 

 
 Содержание             Продолжение