Олег Матвеев

* * *

Вдруг стала продолжительнее осень
И чаще непонятная тоска,
И холодком с небес плеснула просинь,
Сильней, забилась жилка у виска.

Понятней стали пушкинские строки
И Болдино отсюда стало ближе,
И к Натали уже не столь мы строги,
И не вздыхаем больше о Париже.

Увы, письмо Татьяны по ночам
Мы при свечах уже не прочитаем —
Все по другому видится в нем нам,
Все по другому в нем мы понимаем.

Но почему же вдруг душа замрет,
Когда зубрилка-внук, бубня прилежно,
Так неожиданно в ночи произнесет:
“Я Вас любил так искренне... Так нежно!”

Газетный, лист застынет средь строки.
Текст поплывет расплывчато, размыто
И стиснет сердце приступом тоски
О том, что я считал давно забытым.

Шеренга мною пережитых лет
Была надежным, вроде бы, заслоном
Меж мной и тем, чего давно уж нет
И что вдруг отозвалось тихим стоном.

“Дедуля, плохо?” — всполошится внук,
“Я бабушку сейчас...” — “Постой, Алеша!”
И в детские уткнусь ладошки рук
Лицом горячим -милый мой, хороший!

...Потом мы Пушкина дочитывали с ним
И было море тех стихов безбрежно,
И горевали мы с внучком моим —
“Я Вас любил так искренне! Так нежно...”



     *          *          *

Бродяжили по Северу
Полгода. И поболее
Бывало, коли надо,
Под северный завоз.
И тихо ненавидели
Мы белое безмолвие
И бронхи обжигающий
Исподтишка мороз.

На нас косились хмуро
Коварные стамухи
И не спеша брел мишка
Полярный налегке;
Встревоженно кричали
Тюленихи-старухи –
Наверно, об удравшем
Проказнике бельке.

А лед трещал под корпусом
Трудяги ледокола
И дыбилась торосов
Седая красота;
И щурились матросы
От бликов как монголы,
А за кормой дымилась
В канале чернота.

И было очень просто
Порою, брат, свихнуться,
И клялись в зеркалах мы:
«Завяжем – навсегда!»
Но что-то заставляло
Нас вновь сюда вернуться –
В сверкающее царство
Арктического льда!

                                 Анадырь



                          «Маресьеву» морского флота,
                          капитану дальнего плавания
                          Яцкевичу А.Н.
 

Мадрас. Июль.Термометр в лихорадке.
А палуба – загон для каторжан,
Где обжигая каменные пятки,
Индиец пародировал канкан.
Бедняга рад бы к нам в тенек метнуться,
Но кран портальный был неумолим,
Стрелой стальной стараясь дотянуться
И захватить наш груз крюком своим.
А «second-mate » вдоль трюма шел спокойно
С тетрадкою исписанной в руках
И пялились индусы изумленно
На русского…в жару и…в башмаках!
Я тоже озадачен был немало –
«Ты что это в ботиночках, старик?»
«Да так…» - ответил штурман мне устало
И к переборке, побледнев, приник.
Зачем, сейчас, пожалуй, и не вспомню,
Он нужен стал минут через пяток
И, не звоня ему по телефону,
Без стука дверь открыл к нему – «Сашок…»
…Какая боль в его глазах плескалась!
Какой же волей был задавлен стон!
Рука ногтями в койки край впивалась
И еле-еле сдерживался он.
Стояли два с ботинками протеза
И два ведра, замеченные мной,
И две ноги в них до штанин «комбеза»
С краснеющею на глазах водой!
«Захлопни дверь и рот захлопни тоже», -
Он мне сквозь слезы тихо прошептал.
Захлопнул я и дверь, и рот. О, Боже!
Ну, как же ты терпел, брат, и…молчал!
…Лишившись ног по воле злого рока,
Своих позиций штурман не сдавал –
Не покорившись, сам себя жестоко
И днем, и ночью он тренировал.
Не запил, не скулил, себя жалея,
Не материл судьбу, не проклинал,
И изменить мечте своей не смея,
С зубовным скрежетом, но все-таки шагал!
 
 
 
 

И штурманской настырностью сраженный,
Но лишних слов при том не говоря,
Пером министр суровый восхищенно
Путевку подписал ему в моря!
…Прошли года и на асфальт причала,
В разлегшийся по берегу туман,
По трапу сходит чуточку устало
Седой мой друг, легенда-капитан.
Я не склонял по жизни головы,
Авторитетов спесь не уважаю,
Но перед ним, без ложной похвалы,
Как говорится, шляпу я снимаю.

                                                        Владивосток
Second-mate (англ.) – второй помощник капитана



                       Памяти
                       О.К. Балякина
 

Отпустите меня
В дали тихих полотен,
В предрассветный туман
И в осенний лесок;
Отпустите туда,
Где казался бесплотен
Мир, придуманный мной,
И где белый песок.
Отпустите меня
В холод льдов Антарктиды,
Где гуляют пингвины
И поземка метет;
Где, как будто атланты
И кариатиды,
Подпирают торосы
Собой небосвод.
Отпустите меня
В шалопайность апрелей
С говорливым ручьем,
С горьким дачным дымком;
К бубенцам-колокольцам
Перезвонов капели,
В трепет рук перед первым
На этюде мазком.

…Ухожу навсегда.
Пепел мой над заливом,
Над родным Эгершельдом
Ветерок разнесет.
И привет мой волна
Подоспевшим приливом,
Дорогие друзья,
Вам в ладони плеснет…

                             Владивосток



               *          *          *

Чудное племя бродит рядом с нами,
Клеймит их обыватель «чудаками»
И, о делах их судя свысока,
Частенько крутит пальцем у виска.
…Один ушел на пик – и не вернулся,
Стал саркофагом для него ледник:
Не рассчитал чуть-чуть, не дотянулся –
И только горы услыхали вскрик.
Другой, стихии бросив дерзкий вызов,
Курс проложил в далекий океан –
Печальным были смельчаку сюрпризом
Волна вдруг в борт, густой туман.
А тот, взлетев на маленьком биплане,
В кабину принял грозовой разряд,
Бесследно сгинув в мощном урагане
Уже полста, пожалуй, лет назад.

О, сколько их – взлетевших без посадки,
Отплывших без возврата к берегам,
Шагнувших в неизвестность без оглядки –
Покоя не дают сегодня нам!
Что их манило там, за горизонтом?
Какой мечтой пленилась их душа?
Что виделось за грозовым им фронтом
И замирали перед чем вдруг, чуть дыша?
Увы, узнать нам это не дано –
Нет ни следов, ни писем, ни дискет.
И в справочниках есть о них одно:
«Родился там-то», а погиб где – нет.
Но в атласах остались имена
Первопроходцев – тех, что вышли к цели,
И тех, кто все и вся пройдя сполна,
Лишь малость не дошли, чуть не успели!

…А там, где рвался в небо чаек крик,
Смотрел с причала паренек на волны –
И я шепнул ему: «Давай, старик,
Вслед за мечтой своею «Самым полным!»
Я так твоей завидую судьбе –
Ведь мне от берегов не оторваться.
И дай же Бог, прошу, сынок, тебе
Романтиком подольше оставаться…»

                                             Зарубино - Славянка