Владимир Вещунов

Начинался активный рост

О книгах Л Ефимикова “Шишкари” и “Тетя Катя”

Имя строительного начальника Леонида Ефимикова замелькало на страницах газет на экранах телевизоров. Книга за книгой презентация за презентацией стихи, басни, рассказы, повести. Подобная “многостаночная стахановщина” настораживала, но лучше один раз увидеть самому.

И вот передо мной повесть “Шишкари”. Немудреный рассказ как посельчане отправились шишковать в тайгу. Есть в нем и кульминация — схватка Силыча с медведицей. Психологически достоверна смерть его. Столкнув хозяйку тайги с утеса он добрел до зимовья но шахтерское сердце не выдержало.

Однако, дабы добраться до печального конца повести, мне пришлось продираться через удручающее косноязычие авторской речи “до востребовательных времен”, “процесс получения ореха трудный, но необходимый”, “добывающие профессиональные орехи”. Целые страницы стилистической неряшливости. “От улыбки губы широко расползались в стороны, а щеки приподнимались вверх, прикрывали синеву глаз. Поджарое, широкое в плечах тело от дневной усталости налилось приятным усмирительным равнодушием”.

Самобытна забайкальская речь, но все герои говорят на один манер, говорят длинно и порой псевдонародно. “Так дык так, встречу не беспокойси”. А шахтер Силыч напоминает подбалконного испанца: “Ну до встречи, моя мягкая, теплая, добрая”.

Не понаслышке знает автор жизнь таежного поселка. Однако добротный повествовательный материал изложен неумело, торопливо, неряшливо Поспешность очевидна и в издании книги, в ее оформлении; не указаны в ней ни редактор, ни корректор, ни художник. Благо, тираж 25 экземпляров.

Конечно же, “Тетя Катя” — это не повесть, как указано на обложке, и даже не повесть в рассказах, а просто рассказы. Первый ид них — “Сигнал тревоги”. Забайкалье. 1944 год. Обходчик Прохор обнаруживает на железнодорожном пути диверсанта и задерживает его. Казалось бы, ничего нового для читателя. Но повальная подозрительность - примета того времени, и Прохора самого едва не обвиняют в диверсии. Рассказ написан более благополучно, нежели “Шишкари”, здесь уже не “киржак”, а “кержак” однако и тут множество стилистических погрешностей. “Часов в восемь комнату открыли, сводили в туалет”. Наивность характерная для прозы Л. Ефимикова, особенно очевидна во второй части рассказа где особисты до абсурда оглуплены автором.

Наивно-слащав рассказ “Выбоина”. 1952 год. Пионер Павлик обнаружил неполадки на железнодорожном пути, сорвал красный галстук и остановил поезд “Москва – Пекин”. Спасенные пассажиры качали юного героя, целовали, осыпали деньгами, тряпками, продуктами, кружками колбасы. “Народликовал” — фраза автора.

Чрезмерная дотошность в перечислении ремесловых деталей превращает многие страницы прозы Л. Ефимикова в учебные. Культура — это самоограничение. Писательская культура — тем более. При чувстве меры подобная детализация несомненно стала бы достоинством в общем-то неплохого рассказа “Шпалотесы”.

Ничтожества правят миром, и правление их чиновное пагубно, смертоносно. Такое обобщение следует из бесхитростного рассказа “Тетя Катя”. В отличие от предыдущих, он не утомляет чрезмерной детализацией. Напротив, местами, где необходимо психологическое напряжение, он проговаривается. Тем не менее, это болевой рассказ, хотя и сыроватый: “В пригороде города Владивостока”, “начинался активный рост душистых сочных трав”.

При заметном росте прозы Л. Ефимикова от повести и “Шишкари” до рассказа “Тетя Катя” очевидно, что она нуждается не в шумных презентациях, а в строгом редакторе, в добром писательском совете. Не следует Л. Ефимикову “выпекать” сырые книжки, а надо создать одну достойную. Тогда “радость достижений стала бы уважительным достоинством”, как выразился наш автор.