Флот для ГУЛАГа Колымы

Глава "ОТЕЧЕСКИЕ ЗАБОТЫ" ВОЖДЯ из книга Б. Савченко "Вадим Козин"

В обширной империи ГУЛАГа Колыма, куда надлежало отправиться Вадиму Козину, в конце тридцатых годов вышла на ведущее место по концентрации и использованию труда заключенных. По сравнению с Севвестлагом монстром, накрывшим гигантскую территорию от берегов Охотского моря до Ледовитого океана, -все прочие "…лаги" казались жалкими пигмеями. Ведомство графа Бенкендорфа в прошлом избрало главной сибирской каторгой Нерчинские рудники, очевидно полагая, что отправлять политкаторжан дальше на Крайний Север не имело смысла из-за отсутствия там элементарных условий для выживания. Проще и дешевле было отправлять сразу на виселицу. Учреждение Ягоды-Ежова-Берии оказалось намного смелее и дальновиднее, ликвидировав это "упущение" царизма в кратчайшие сроки.
    Немного истории в телеграфном ключе. В конце двадцатых -начале тридцатых годов геологические экспедиции Ю. Билибина и В. Цареградского открыли богатейшие месторождения колымского золота.
    Становление горнодобывающей промышленности потребовало огромных людских ресурсов. А инспирированное Сталиным убийство Кирова положило начало массовым репрессиям против советского народа.
    И таким образом экономические и политические проблемы государства получили свое неожиданное (или, наоборот, закономерное) разрешение: тысячи и тысячи репрессированных были брошены на колонизацию колымских земель.
    Руководство по промышленному освоению Северо-Востока возложили на образованный в ноябре 1931 года трест "Дальстрой", и уже с лета 1932 года в бухту Нагаева стали прибывать пароходы с заключенными. В Магадане было образовано Управление северо-восточных исправительно-трудовых лагерей - знаменитый УСВИТЛ.
    Некоторые из прежних руководителей Дальстроя, стараясь отмежеваться от прошлого, говорили о том, что, дескать, Дальстрой существовал сам по себе и его отношения с УСВИТЛом строились чуть ли не на договорной основе. Подобные рассуждения по меньшей мере наивны, если за ними не кроется желание скрыть истинное положение вещей. Ведь первый начальник Дальстроя Э. П. Берзин являлся еще (по совместительству) и уполномоченным органов ОГПУ по Колымскому краю и в приказе от 5.12.32г. объявлял: "Общее руководство работой Дальстроя и Севвостлага осуществляется мной… Начальник Севвостлага т. Васьков является моим заместителем…" Сменивший Берзина в конце 1937 года К. А. Павлов одно время возглавлял ГУЛАГ, в начале 1939 года ему присвоили звание комиссара госбезопасности 2-го ранга. И. Ф. Никишов, бывший руководителем Дальстроя в течение десяти лет (1939-1949), также имел звание комиссара госбезопасности и до приезда в Магадан являлся начальником УНКВД по Хабаровскому краю. Да и о каких договорных отношениях с УСВИТЛом можно говорить, если Даль строй входил в систему Наркомата внутренних дел, а руководитель треста подчинялся непосредственно Берия?
    Теперь о главном. Как свидетельствуют архивные данные, на 1 января 1933 года в Севвостлаге числилось 9928 заключенных. Вольнонаемных дальстроевцев было всего 3125 человек. Через год лагерный контингент насчитывал уже 27390 человек, а число работников Дальстроя даже уменьшилось до 2989. В 1938 году в Магадане проживало больше 30 тысяч вольного населения. Спустя десятилетие, то есть к концу правления Никишова, город насчитывал около 50 тысяч человек.
    А сколько заключенных было на Колыме после начала массовых репрессий? Скажем, в 1939 году?
    В 1945? В 1949?.. Эти цифры пока не обнародованы.
    Тайна за семью печатями! А может быть, не тайна, а полное отсутствие точных данных? Некоторые считают, что где-то есть такие сведения, сохранились, мол, документы, в которых запротоколирован каждый человек, ступивший на колымский берег.
    Лично я в этом сильно сомневаюсь. Возможно, что на начальном этапе деятельности УСВИТЛа учет заключенных и велся достаточно аккуратно, но когда репрессивная машина набрала обороты и счет пошел на миллионы душ, педантичность потеряла всякий смысл. Нет, разумеется, каждый, кто, пройдя адский лабиринт ГУЛАГа, выходил на свободу, обязательно получал на руки какую-то справку, а "дело" его навечно оседало в архивной тине НКВД. Но это касается живых. А если человек умирал или погибал на пересылках, на этапах, в лагерях, то тут уж судьба его бумаг могла быть разной. Они могли сохраниться, но могли и "потеряться" сгореть, утонуть, быть украденными самими заключенными или сознательно уничтожены теми, кто отвечал за их наличие либо сопровождал в пути.
    В детстве в моем сознании запечатлелась картина: двое заключенных в "зоне" за колючей проволокой сжигали в металлической бочке какие-то папки с бумагами, попадались там и чьи-то маленькие фотокарточки. Заключенные рвали эти бумаги, порциями бросали их в бочку и палкой перемешивали пепел. Рядом стоял охранник и следил за тем, чтобы все сгорело дотла. Как я потом догадался, это уничтожались личные дела тех, кого, вероятно, уже не было в живых. Если мы знаем, с какой легкостью необыкновенной фабриковались "дела", то ничто не мешает нам предположить, что с такой же легкостью многие липовые документы могли и исчезнуть так сказать, для улучшения определенных показателей. И не надо думать, что этого никогда не было, потому что этого не могло быть.
    По прикидкам моего знакомого бывшего ответственного работника магаданских правоохранительных органов, в отдельные периоды число прибывавших на Колыму по путевкам ГУЛАГа достигало полумиллиона человек ежегодно. Не знаю, на чем основана столь внушительная, почти оглушающая цифра. Но поскольку туман секретности еще скрывает многие архивы, да и на помощь Регистра судоходства Ллойда, ведавшего всеми морскими перевозками, тоже пока рассчитывать не приходится, я попытаюсь сделать свой дилетантский расчет.
    Заключенные доставлялись на Колыму морским путем. Железной дороги до Магадана нет и сейчас, а об авиатранспорте для зэка не могло быть и речи это нонсенс. Так что во второй половине тридцатых и в сороковые годы нагаевская судоходная линия, соединявшая Приморье с Колымой, по интенсивности движения стала самой напряженной на Дальнем Востоке, а может, и во всем СССР.
    Сразу оговоримся, что иностранные корабли, доставлявшие грузы в Магадан, мы в расчет брать не будем. Но вот названия отечественных пароходов, привозивших до войны более или менее регулярно не только оборудование и продовольствие, но и рабочую силу: "Днепрострой", "Волховстрой",
    "Сясьстрой", "Свирьстрой", "Каширстрой", "Центробалт", "Орел", "Свердловск", "Уэлен", "Сучан",
    "Сахалин", "Индигирка". Перечень далеко не полный, так как взят он из газетных публикаций тех лет, а местная печать не всегда сообщала о заходе в Магадан какого-то конкретного парохода. "Ледокол "Литке" завершил проводку каравана судов в бухту Нагаева". "В порту досрочно разгружены три иностранных и одиннадцать советских судов…" Досрочная разгрузка, даже если это были партии заключенных, радует, потому что порт только начал строиться и причальных стенок катастрофически не хватало.
    В 1935 году молодой флот Дальстроя получил сразу три построенных в Голландии парохода • "Кулу", "Джурму" и "Ягоду" (последний потом переименовали в "Дальстрой"). Эти суда совместно с "Советской Латвией" и "Феликсом Дзержинским" (называвшимся ранее "Николаем Ежовым") постоянно курсировали между Находкой, а после взрыва там -между Ванино и Магаданом, доставляя каждый раз все новые и новые партии репрессированных. Для упрощения подсчета ограничимся пятью пароходами, работавшими исключительно на нужды Дальстроя и к тому же "приспособленные" для транспортировки максимального количества людей. Если "Феликс Дзержинский", по сообщению "Советской Колымы", в августе 1945 года доставил в Магадан две тысячи вольнонаемных девушек, то при перевозке заключенных эту цифру можно было и удвоить, и утроить, что в действительности и происходило.
    Представление о "комфорте", с которым совершалось такое путешествие, дают свидетельские показания очевидцев. Рассказывает бывший харбинец скрипач Александр Артамонович Дзыгар, работавший в антураже В. Козина в 1940-60-х годах:
    Блатные каким-то образом узнали, что в соседнем отсеке судна находится картофель. "Шестерки" проломали дыру, из щепок разожгли костерчик и стали жарить для воровской элиты картошку. Когда дым проник сквозь люк, наверху заволновались: где что горит? В грузовых отсеках горелым вроде не пахло. К зэка охрана не спускалась. Бадью с водой для питья спускали обычно на веревках. Бочка раскачивалась, особенно когда штормило, и кому-то обязательно доставалось крепко по голове. Чтобы избежать пожара, капитан отдал распоряжение затопить трюмы с арестантами водой примерно на полметра. От такой операции пострадала лишь "пятьдесят восьмая", которой пришлось испытывать новые ощущения на полузатопленных нижних нарах. Но это никого не волновало -• ни охрану, ни уголовников. Последних это даже веселило. Они шикарно устроились на верхотуре, имели матрацы, подушки, одеяла, овчинные полушубки. Элита держала на нарах даже цыганку. Как ее удалось протащить на пароход осталось загадкой.
    Очевидно, на такие "шутки" охрана закрывала глаза, лишь бы шуму не было. Днем цыганку заставляли плясать под "Брызги шампанского", которые играл на баяне урка, а ночью верхние нары скрипели до утра, оттуда доносились то незлобивая ругань блатных, то смех и плач цыганки…
    В наказание за попытку поджога охрана перестала выводить людей наверх. И воду прекратили спускать арестантам. Урки с верхних нар мочились прямо вниз. Доходяги на нижних нарах поднимались со сна томимые жаждой и пили воду, плескавшуюся вровень с нарами. Так и прошел последний день пути: наверху наяривали душераздирающие "Брызги шампанского", внизу захлебывались в дерьме. Наконец дождались. Заскрипели задвижки, открылся люк и вохровец, мотнув дулом автомата, крикнул нам: "Выходи, контра! На курорт приехали!" В среднем каждый из пяти вышеперечисленных пароходов привозил за рейс от трех до пяти тысяч человек. А как долго продолжалась навигация в Охотском море? Репрессированного поэта Бориса Ручьева, к примеру, доставили в Магадан на "Джурме" 17 мая 1939 года. Генерал Никишов прибыл к месту нового назначения 10 декабря того же года пароходом "Дзержинский". В 1945 году "Иван Тимирязев" ушел на материк 31 декабря.
    Я оперирую данными, опубликованными в печати. Значит, можно считать, что регулярные рейсы дальстроевских зэкавозов совершались в течение шести месяцев в году с июня по декабрь (получается даже больше, но мы опять же для верности округлим до полугода). Частота движения? В юности мне еще удалось застать морские пассажирские перевозки из Магадана, и наш вояж до Находки на теплоходе "Ильич" занял четверо суток. При шторме время в пути увеличивалось до шести суток. Та же "Советская Колыма" сообщала о заходах в нагаевский порт парохода "Дальстрой" 1 и 20 ноября 1938 года. Следовательно, в среднем рейс "туда и обратно", включая погрузо-разгрузочные работы, занимал 20 дней. Получается, одно судно за навигацию делало примерно 9 заходов в Магадан, а 5 судов 45 заходов. Умножаем эту цифру на количество заключенных, погружаемых на борт (3-5 тысяч), и получаем конечный результат: ежегодно на Колыму поступало 135-225 тысяч осужденных. О корректности расчетов предлагаю судить самому читателю, мне же итоговые цифры представляются весьма близкими к реальности.
    Ознакомившись с этими расчетами, мой приятель из правоохранительных органов заявил, что я сильно занизил количество ежегодно прибываемых зэка.
    А ты знаешь, что некоторые пароходы тянули за собой еще и одну-две баржи с осужденными? - спросил он.
    Этого я не знал. Ну что ж, тем более мои расчеты не грешат предвзятостью или стремлением к дутой сенсации. А кто считает, что я неправ, пусть докажет иное.
    Процитирую еще одно интересное письмо, полученное мною от Э. А. Нитиевского, бывшего члена команды парохода "Джурма":
    "Рейс у нас начинался с бухты Находка, там мы брали груз: продукты, технику, а потом шли в порт Ванино, где забирали заключенных. По двум трапам конвойные гнали их бегом на борт, иногда количество зэка доходило до 4-х тысяч. Это кроме груза. В трюме 3 этажа: в самом нижнем твиндеке заваривался груз, в двух твиндеках делались нары для людей. Сверху трюм закрывался, оставался небольшой выход там стояли часовые с овчарками.
    Кроме того, на юте и ботдеке были установлены пулеметы. Конвойных на борту было человек семьдесят, все с автоматами. В хорошую погоду от Ванино до Нагаева 4,5 суток ходу. "Джурма" была чистым сухогрузом и груза брала почти столько же, сколько и "Дзержинский", на котором мне тоже пришлось плавать.
    "Дзержинский" относился к классу грузопассажирских пароходов, имел пять трюмов, каюты "люкс" и 1-й класс; команда около 150 человек. Кроме трюмного груза и людей, брали сверх нормы на верхнюю палубу около 130 автомашин, крепили другое оборудование да еще в танки для пресной воды брали спирт, а грузоподъемность "Дзержинского" была 17 тысяч тонн, но на это ничто не обращал внимания, так как чем больше груза мы привозили, тем больше получали денег. Капитаном в то время был Караянов, награжденный орденом Ленина. Его всегда встречал сам Никишов…" В годы войны поставки продовольствия, горючего, техники, стройматериалов резко пошли на убыль, что заставило Дальстрой изыскивать собственные резервы. Был организован сбор ягод, шишек, грибов, шиповника, топили жир морзверя, солили кету и горбушу, колбасу делали из рыбы и тюленьего мяса. Из-за нехватки бензина на автомашины ЗИС-5 устанавливали топки для сжигания деревянных чурок. Но вряд ли сократились поставки заключенных. Правда, "Советская Колыма" в целях конспирации прекратила давать информацию о заходах судов, полагая, очевидно, что такие сообщения могут заинтересовать вражескую агентуру и спровоцировать ее на совершение диверсий.
    Почему же количество зэка, поступавших в Севвостлаг, не снижалось с началом войны? Да потому что Колыма давала стране драгоценный металл и как никогда нуждалась в рабочей силе.
    Планы выполнялись и перевыполнялись. Однако "лучший друг колымармейцев" требовал от руководства Дальстроя большего. В конце мая 1944 года Сталин позвонил Никишову:
    - Здравствуйте, Иван Федорович.
    - Здравствуйте, товарищ Сталин.
    - Уоллес улетел?
    Генри Уоллес, вице-президент США, сделал трехдневную остановку на пути из Америки в Китай.
    Высокий гость посетил ряд городских предприятий, но, главное, он успел слетать в Берелех, на прииски, и смог присутствовать при съеме золота с промприбора. Уоллес воочию убедился в наличии богатого колымского золота, что было весьма важно для Сталина.
    - Да, товарищ Сталин. Вчера проводили в
    Иркутск.
    - Каковы ваши впечатления о нем?
    - Я думаю, он остался доволен. Интересовался сельским хозяйством, базой для ремонта судов. Мы возили его на один прииск. Добыча металла произвела на него сильное впечатление.
    Сталин помолчал, оценивая информацию, потом спросил:
    - Какие перспективы с выполнением плана?
    - План года выполним, товарищ Сталин.
    - Родина наградила вас Звездой Героя, товарищ Никишов. Расценивайте эту награду не только как за прошлые заслуги. Это и аванс на будущее.
    - Именно так я и принимаю ее, товарищ
    Сталин.
    - Есть ли возможности для увеличения добычи металла на десять-двадцать процентов?
    Вопрос не застал Никишова врасплох. Хотя люди на приисках работали на износ, Иван Федорович почти каждый год имел про запас новый полигон с высоким содержанием золота, чтобы избегать "сюрпризов" из Москвы и быть всегда начеку.
    - Да, товарищ Сталин. Изыщем дополнительные возможности для повышения производительности труда.
    - Какая помощь потребуется от нас?
    - Нужны люди, товарищ Сталин. Крайне тяжелые условия труда и климат способствуют высокой смертности.
    - Люди - наш основной капитал, назидательно произнес вождь. - Помните об этом, товарищ Никишов, и старайтесь беречь их. Стране нужен металл и для скорейшего окончания войны, и для восстановления народного хозяйства. Людьми мы вам поможем.
    В эту минуту вождь вполне мог вспомнить - разумеется, не без легкого злорадства и об арестованном недавно Вадиме Козине: "А что, если и его туда… на вечные гастроли? Пусть шлифует свой золотой голос на золотых россыпях Колымы". Но вслух Сталин спросил:
    - У вас имеются свободные суда?
    "Однако у него хорошая осведомленность, • изумился Никишов, если он имеет ввиду американские посудины, стоящие на Марчекане и практически негодные к дальнейшей эксплуатации".
    - Есть три "либерти", товарищ Сталин, но они нуждаются в ремонте и мало приспособлены для регулярных перевозок.
    - Сколько они могут взять людей на борт?
    - Каждое судно максимально тысячи по три.
    Вот видите, товарищ Никишов. Дальневосточный флот работает с перегрузкой, а у вас имеются скрытые резервы. Даю вам семь дней на ремонтные работы. Через неделю суда должны быть отправлены в Находку.
    - Слушаюсь, товарищ Сталин.
    - Желаю вам успехов. До свидания.
    - До свидания, товарищ Сталин.
    Реконструкция диалога сугубо авторская, но разговор такой состоялся. Возникает другой вопрос: куда девалась эта прорва народа? По грубым подсчетам, в колониях Севвостлага в период с 1937 по 1945 годы должны были трудиться около двух миллионов человек. Заключенные поступали регулярно, но дороги назад, по крайней мере, до конца войны освобождающимся не было. Думаю, что особого ответа на наш вопрос искать не надо. Людские потери на местах были столь велики, что порой достигали девяноста-ста процентов личного состава. Художник культбригады Леонид Вегенер вспоминал:
    - Поздней осенью 1938 года "Джурма" доставила в бухту Нагаева наш этап. Уже снег выпал. Из бухты сразу в тайгу. На речку Контрандья. Нам это название чрезвычайно понравилось • "Контра"!
    Никакого прииска и никаких домов там не было.
    Все делали сами. Рубили лес, ставили палатки. Топоры просто звенели от мороза. Охраны тоже никакой не было. Практически всем заправляли уголовники. Начальник лагеря появлялся редко, мы его почти не видели. Зима была ужасной голод, холод. Совершенно непосильный труд, дикие нормы. Если норма не выполнялась, еду не давали или сокращали до минимума. Ну и началось просто всеобщее вымирание. Кончилось тем, что в марте следующего года наш участок закрыли как нерентабельный. Осталась лишь огромная яма с трупами, заваленная сверху дресвой. Остатки доходяг посадили на машины и отправили в Магадан, на 23-й километр, так называемую "инвалидку"…
    История очень типичная для Колымы. Суровые лютые зимы в первый год мало кто переживал и потому лагерная популяция Северо-Востока, несмотря на мощные пароходные инъекции, росла довольно медленно. Дело было, конечно, не только и не столько в специфическом климате, сколько в полном безразличии к человеческим жизням, и отсюда отсутствие нормального жилья, теплой одежды, упорядоченного труда, медицинского контроля и, разумеется, полноценного питания.
    Экономили даже на хлебе. Александр Дзыгар рассказывал мне, что один добрый начальник лагпункта пожалел его и перевел на легкую работу, чтобы музыкант (в прошлом первая скрипка Харбинского симфонического оркестра) окончательно не испортил пальцы. Новая обязанность Александра Артамоновича заключалась в том, чтобы выстругивать из дерева маленькие палочки, похожие на спички, только потолще. Они использовались в качестве довесков при выдаче хлеба: на одной стороне весов гирька, на другой отрезанная пайка и две-три палочки, чтобы не крошить ценный пищевой продукт и соблюсти при этом видимость точной нормы. Только хлеба почему-то даже на глаз отрезали всегда меньше положенного, а никак не больше.
    Немало людей легло в вечную мерзлоту в результате массовых расстрелов. Ивана Федоровича Никишова за крутой нрав на Колыме прозвали Иваном Грозным. Но все северяне, с которыми мне приходилось беседовать, утверждали, что при Никишове расстрелов не было или почти не было.
    Очень могло быть. Шла война, и на учете была каждая рабочая особь. При всех издержках своего характера Иван Федорович, когда хотел, мог быть справедливым, щедрым, великодушным. Когда на ручье Богатырь двое зэков нашли и сдали в кассу самородок весом более 8 килограммов, по приказу Никишова их немедленно освободили и отправили на материк. Зато при предшественнике Ивана Федоровича генерале Павлове карательные акции являлись едва ли не основным средством повышения производительности труда.
    По свидетельству бывшего начальника политотдела Северного управления С. Маркова, в октябре 1938 года в Москве большой группе работников Дальстроя в присутствии вождя вручались награды за выполнение плана по золоту. Поинтересовавшись работой колымчан, Сталин спросил:
    - Как там на Севере работают заключенные?
    Иосифу Виссарионовичу подробно рассказали, что заключенные живут в бараках, питание по калорийности не соответствует тяжелым физическим работам, особенно зимой, при крайне низких температурах. Многие не выдерживают и умирают. Изза нехватки взрывчатки ее приходится экономить при рытье могил в вечной мерзлоте. Поэтому замороженных умерших складывают в сараях в штабеля, как дрова, и хранят до весны, когда земля немножко оттаивает. Выслушав, Сталин улыбнулся:
    Так и складываете, как дрова?
    Видимо, он усмотрел в этом какой-то юмор. А затем сурово изрек:
    - Чем больше будет подыхать врагов народа, тем лучше для нас.
    Эти слова вождя и стали, по всей вероятности, директивными для павловского руководства Дальстроем и на ближайшее будущее определили стиль его работы. Но особенно зверствовал на приисках капитан госбезопасности (это звание приравнивалось к общеармейскому званию полковника) С. Н. Гаранин, заместитель Павлова.
    Ему молва приписывала фразу: "У меня на Колыме есть три группы людей: зэка, бывшие зэка и будущие зэка". Будучи начальником УСВИТЛа, он разъезжал по лагпунктам смешно говорить - с прокурором Метелевым и выявлял наиболее отстающие бригады, которые затем выводились в карьер и после оглашения стандартного обвинения ("за нежелание работать на Советскую власть и контрреволюционный саботаж") уничтожались.
    Списки расстрелянных зачитывались потом для устрашения на лагерных разводах. Особенно печальную известность получили гаранинские акций на Мальдяке. Свидетельствует М. Выгон, чудом избежавший одного из таких расстрелов:
    В один из дней октября вдруг объявляют список людей, которым не выходить сегодня на работу. Называют и мою фамилию. Днем нас построили и повели. Вышли на трассу и двинулись на подъем. Люди падали, их прикладами, не поднимавшихся тут же добивали. Дорога шла сначала вверх, потом вниз, а затем, недалеко от прииска Водопьянова, свернула в лощину. Туда нас и завели. Это была великая, историческая, так называемая "Серпантинка".
    Ворота открылись. Кругом вышки, лагерь небольшой всего три-четыре барака, даже странно как-то показалось. У входа нас проверили по формулярам и стали заводить в барак. Набили так, что идти было уже некуда. Хорошо, что я шел одним из первых. Когда меня крепенько прижачи, я оказался внизу, под нарами, там было относительно свободнее. А другие в основном стояли впритык друг к другу. Там и параши-то не было. Утром открыли дверь и стали бросать поверх голов пайки хлеба. Кто ловит кто нет. Тут я в худшем положении оказался. Люди умирали на ногах. Бывало, что между живыми стояли мертвые. Когда открывали двери, большого труда стоило вытолкнуть эти трупы наружу…
    Прошло несколько дней барак начал разгружаться. Вызывают люди уходят. Куда? Никто не знает. А потом, видя, что многие мрут в духоте, нам устроили небольшую прогулку, вывели на воздух. И вот тогда мы узнали, что недалеко, метрах в пятидесяти от нас, круглые сутки рокочет трактор. Туда подводят группы людей и там их расстреливают, а тела убитых сбрасывают в обрыв. Расстрелы шли круглосуточно. "Серпантинка" это был лагерь якобы для самых отъявленных врагов народа, а по существу для вторичного уничтожения не справляющихся с тяжелой работой заключенных. Сначала шли допросы, на которых следователя уже не интересовало, почему моя бригада не справляется с нормами. Он говорил: "Ты должен признаться, что ты как бригадир собирал золото для отправки Троцкому в Мексику. Родственники есть?" "Да". - "Пишут?" -"Нет, отвечал я, наверное, отказались". -"Правильно сделали. Кто такому паразиту будет писать".
    Однажды дверь открылась, и мы увидели человека в кожаном пальто: "Я •полковник Гаранин.
    Что? Сидите? Молчите? Тут ваши головы и лягут.
    Это я вам обещаю…" Меня вызывали на расстрел несколько раз.
    Конвойный кричал: "Вагон, на выход!" Я не откликался, так как неправильно называли мою фамилию. Так я простоял и пролежал в этом бараке 75 дней! За это время уничтожили не одну тысячу человек. Вышел я оттуда уже после ареста Гаранина.
    С содроганием вспоминали "Серпантинку" и другие колымчане. Но вот ветеран Севера А. И. Чернов открыл для меня новое место массовых расстрелов, не менее страшное, чем "Серпантинка", и расположенное, кстати, не так уж далеко от нее:
    Как-то подходит ко мне слесарь участка Виктор Кушель и просит пойти с ним на промприбор, где забарахлил насос. Пришли. Мой напарник, как на грех, уронил в воду металлический клин.
    Начинает шарить рукой по дну лужицы. Вдруг видим: прямо к нам направляется группа офицеров в зеленых фуражках, среди них -• Гаранин, я его сразу узнал.
    Гаранин зыркнул на нас глазами, спросил зло:
    "Что прохлаждаетесь?" Напарник пытается объяснить, что клин, мол, в воду упал, сейчас найдем.
    Гаранин нахмурил брови, поднял указательный палец и, грозя им и выделяя каждое слово, произнес:
    "Знаете, что за саботаж бывает?! Ходят разговоры, что мы не расстреливаем саботажников и прочую контру, а отправляем по другим лагерям. Так вот, я дам команду начальнику лагеря, чтобы вас сводили вон под ту сопку. Сами посмотрите и другим расскажете". При этом он показал в сторону ручья Свистопляс. Там располагался подлагпункт с тем же названием "Свистопляс", где, как мы потом узнали, из близлежащих лагерей сосредотачивались заключенные, приговоренные к расстрелу. Место это было выбрано потому, что казненных не нужно было хоронить: там имелось много оставленных шурфов, в которые и сбрасывали трупы.
    Расстрел производился под наблюдением Гаранина и начальника райотдела НКВД Смертина, а руководил бойней некто Гофман. Я на всю жизнь запомнил тот холодный дождливый день. Охранники шли в бушлатах и сапогах, с винтовками. Группа прошла рядом, но у меня и мысли не возникло, что людей ведут на расстрел. Отошли от нас метров на четыреста и только скрылись за террасой, как раздались выстрелы и страшные крики. Стреляли много и беспорядочно. Через несколько минут все стихло.
    Потом я увидел, как охранники двинулись назад, к лагпункту, но уже без заключенных. 25 августа на том же месте расстреляли еще одну группу из тринадцати человек, на сей раз заключенных горных инженеров и среди них одного договорника. Как было объявлено, "за приписки".
    Еще один эпизод из воспоминаний А. Чернова:
    В феврале 1942 года заходят в мехцех кто-то из приискового начальства, уполномоченный Анисимов и незнакомый офицер. Говорят мне, что необходимо срочно выполнить заказ. Офицер объясняет, что ему нужен захватывающий механизм, наподобие больших ножниц, но с крючьями на концах. Для чего, интересуюсь, бревна что ли таскать? Говорит не бревна, а для чего меня не касается.
    Сделал я эскиз такого приспособления, наш кузнец довольно быстро изготовил его. Через некоторое время офицер показывается снова, требует трактор на пару дней. Зачем? Опять молчит. Деваться некуда, дал ему трактор и парня толкового - тракториста… Через несколько дней этот парень рассказал, где пропадал и что делал. Оказывается, на Свистоплясе снова нашли большое золото. Чтобы вести вскрышу и брать пески, потребовалось перезахоронить трупы. Вот этим самым приспособ лением тела расстрелянных вытаскивали из шурфов и грузили в специальные короба на полозьях. Трактором короба отвозили вверх по террасе к свежевырытому котловану и сбрасывали в него трупы.
    "Мне, рассказывал тракторист, охрана запретила оглядываться назад, когда грузили короба. Велели действовать строго по командам "Подъезжай!",
    "Стой!", "Отъезжай!", но я, конечно, все видел".
    Финал главных вдохновителей расстрелов получился закономерным, хотя, похоже, ничего тут закономерного как раз и нет другие-то заплечных дел мастера преспокойно доживают свой век. В 1956 году Павлов, уже живя в Москве, получил вызов в специальную комиссию при ЦК КПСС, занимавшуюся расследованием деятельности бывших руководителей Севвостлага. Совесть, вероятно, замучила его, и в ночь перед тем, как пойти на Старую площадь, он застрелился в ванной комнате. Гаранин, находясь в заключении (он получил 10 лет за "нарушение соцзаконности"), подговорил группу заключенных и совершил побег. Вскоре, поняв тщетность своего положения, группа сдалась ближайшей приисковой охране.
    Гаранина среди них не было. Позже охотники наткнулись в тайге на остатки мужской одежды. По найденной в кармане куртки записной книжке была установлена личность ее хозяина. Очевидно, бывшего начальника УСВИТЛа растерзали дикие звери.
    Морозы, голод, болезни, расстрелы, изнуряющий труд и просто душевная тоска по дому методично уносили жизни заключенных. Было и много других причин гибели людей. Мне рассказали о том, как морозным ноябрьским утром в бухту Пестрая Дресва вошел пароход, груженный примерно пятью тысячами заключенных. Им предстояло начать строительство нового поселка. Когда высадка людей на пустынный берег закончилась, поднялся вдруг шторм. И судно, не выгрузив стройматериалы и продовольствие, было вынуждено отойти от берега. Непогода бушевала почти неделю. Люди на берегу пытались преодолеть перевал и выйти к трассе или к какомунибудь жилью, но удалось это всего двум-трем сотням человек. Мне не удалось выяснить подробности этой трагедии, но, говорили, капитан судна явился потом к Никишову и просил расстрелять его. Кажется, единичный, дикий, исключительный случай, но он унес жизни сразу нескольких тысяч человек.
    В первую отечественную "Книгу рекордов Гиннесса" в разряд крупнейших морских катастроф следовало бы занести факт гибели дальстроевского парохода "Индигирка" с 1200 пассажирами на борту, напоровшегося на скалу в проливе Лаперуза.
    Только будет ли там сноска, что "пассажирами" являлись обыкновенные заключенные?
    Не было пощады и тем, кто не выдерживал адских условий лагерей и пытался бежать. Многих из них расстреливали прямо на месте обнаружения.
    Репрессированный В. Драугель поведал мне жуткую историю:
    За каждого пойманного или убитого зэка каратели получали дополнительные 10 дней к отпуску. Якут Кытыскен, промысловик от природы, поощряемый начальниками лагерей, превратился и в охотника за беглецами. Он выслеживал их в тайге, в сопках, в тундре, отстреливал, словно зверей, а головы этих несчастных приносил в кожаном мешке и бросал у лагерной вахты со словами: "Бери, начальника. Моя насьла твоя человека". За эту страшную работу он получал по распоряжению начальства порох, дробь, патроны для карабина, муку, деньги, спирт. Узники "Комсомольца", "Буденного", "Гадимого", "Бурхалы" и других приисковых лагерей навсегда запомнили этого человекаживотного, нюхом ходившего по следу за беглецами…
    Как ни странно, временами на Колыме складывалась парадоксальная ситуация. Иногда на приисках народу скапливалось столько, что работающие на полигонах, скажем, с тачками начинали попросту мешать друг другу. В некоторых лагерях Северного горного управления находилось по 10-15 тысяч человек. Даже на Джелгалинском ОЛПе, где применялся особо тяжелый труд, в отдельные периоды концентрировалось до 10 тысяч зэка. Писатель А. Жигулин в "Черных камнях" свидетельствует, что на Бутугычаге содержалось около 50 тысяч человек. Даже если он ошибается немного, то все равно плотность лагерного населения для столь крошечного поселка, которого сейчас не найти ни на каких картах, получается очень высокой.
    Подобная перенаселенность носила всегда кратковременный характер.
    За зиму численность интенсивно со кращалась и к новому промсезону рабочих рук опять не хватало. Жернова УСВИТЛа делали свое дело.