Леонид Ефимиков
 

 Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ

Повесть
 
 
 
Содержание 

Аннотация 

Предисловие С.Кившенко. О ЛЮБВИ, О НАДЕЖДАХ НАШИХ..

Память юных лет унесут года.. (стихотворение) 

Часть I.  НА БЕРЕГАХ ХИЛКА 
Ч А С Т Ь II. ПОСТИЖЕНИЕ 
Часть III.  Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ 

 

Часть I.  НА БЕРЕГАХ ХИЛКА

Последний звонок известил об окончании школы. Семь классов за спиной. Классный руководитель, бывший фронтовик, однорукий Алексей Васильевич, торжества ради надевший все свои ордена и медали, как-то по-особому пожал руку Павлику, поздравил с окончанием школы и спросил:

— Что дальше будешь делать? — И сам за него ответил:

— Тебе бы, Павлик, нужно учиться. У тебя с русским, историей, географией очень хорошо...

— Не знаю, Алексей Васильевич. Пойду на "железку", поработаю в бригаде, подмогну отцу, а там видно будет: мо жет, поеду в Хилок учиться на машиниста паровоза. У меня давно такая задумка.

— Ну, смотри, Павлик, не отступись, в море житейском подводных каменьев полно... Выбирай дорогу верную.

Отшагал Павлик последний раз по шпалам пятикилометрового пути от Детного до Новопавловки. Дома встретили с радостью, поговорили, посудачили о будущем.

— Год, тять, подмогну тебе, поработаю в бригаде,  там осмотрюсь.

— Смотри, сынок, я вот неграмотный... Ежели учиться задумаешь, буду помогать сколько сил хватит.

Так и порешали: лето Павлик будет помогать по хозяйству, а осенью пойдет работать на железную дорогу. Как раз исполнится шестнадцать, получит паспорт. За зиму многое передумается, изменится.

Весна обрадовала теплом. Приближалось лето — как обычно жаркое, сухое. Павлик с братом Васей перенесли свои постели из избы в амбар. Теперь они могли приходить сюда и в позднее время, не мешать, никого не будить. Сюда же, в амбар, Павлик принес тальянку, купленную отцом два года назад — деньги выручили за проданное сено.

То ли какой-то природный дар, то ли вечера, проведенные у радиоприемника "Родина-47", постоянно передававшего концерты, народные песни, вселили в него отзывчивость к прекрасному, нежному. В музыке он слышал и видел живые картины природы: просторы лесов, шум речных перекатов, запахи весны, тепло знойного лета, уныние осени и трескучие морозы. Все эти ощущения передавал он через чарующие мелодии гармоники. Прекрасно играл "Дунайские волны", "На сопках Манчьжурии", "Березку", "Тихий вальс", "Коробейника", "Подгорную", польку, танго, цыганские напевы, "Яблочко" и многое другое. Ни одна крупная гулянка, а тем более свадьба, не обходилась без гармониста. Чуть что — напоминали:

— Павлика-то пригласили?

Как говорится, Павлик стал чуть ли не первым парнем на деревне. Подходили подвыпившие мужики, предлагали:

— Выпей, Паша, за компанию, спробуй сивухи.
— Успеется, — отвечал Павлик.
— Пашенька, сыграй такую, чтоб душу защемило, — часто просила его одна из поселковых вдов, утирая платком слезу.

Тогда Павлик, улыбаясь, начинал "цыганочку" с выходом — и закружилось, застучало, запелось.

На рослого чубатого гармониста все чаще стали засматриваться девчата. Нет-нет да и спляшут перед ним, распевая частушки про гармониста. Улыбаясь, Павлик еще пуще растягивал меха гармоники, а то и сам подпевал.

— Глянь-ко, как наяривает, — восторгались мужики. — Молодец, Пашка, талант ходячий!

Вечерами на поляне, рядом с Павликовым домом, на скамейках рассаживались парни, девчата. Ребятишки лежали на траве, подперев головы руками, и раскрыв рты, не шелохнувшись, слушали. Завидовали Павлику: во дает!

Далеко-далеко, до казарм, до самого черемушника, доносились звуки гармоники. С наступлением темноты девчата парами, не торопясь, шли на свою поляну. До поздней ночи разносилась музыка, увлекая с собой молодых в неизведанный, загадочный мир.

О хорошем гармонисте пошла молва и в Толбаге. Однажды вечером в Детный пришли трое парней и три девушки. Один, видимо, старший, назвался Толиком Федотовым, представил остальных. Они веселились вместе со всеми. Толик спел несколько песен. Голос мягкий, чистый, юношеский. Под конец вечеринки подошел к Павлику:

— Ребята, приходите к нам в Толбагу. Ну, хотя бы в субботу. В обиду не дадим! Танцы бывают каждую неделю, а вот гармонист неважный...
— А что, — не выдержала Ленка Грешилова, — давайте сходим, на людей посмотрим, себя покажем.
— Тебе-то есть что показать, — вмешалась её сестра Нюрка, — а нам и здесь хорошо!
После короткой перепалки девчат Павлик сказал:
— Ладно,Толик, в субботу ждите, придем.
Он попрощался с Толбагинскими ребятами, взял гармонику под мышку и пошел с Васей в амбар.

За полночь расходилась молодежь.

Утро выдалось солнечным, теплым. После завтрака Павлик сказал отцу:

— Сплету две корчажки и поставлю в Хилок ловить чебаков, может и щука словится.
— Чо ж, сынок, иди. Для большой семьи много чего надо.

Павлик взял складной нож, ушел в ивняк недалеко от поселка, срезал прутину толщиной с большой палец, выгнул кольцо с полметра в диаметре, нарезал несколько десятков прутьев, очистил от листвы, ножиком сделал срезы, начал заплетать на обруч горловину корчаги. А закончив работу, сказал:

— Хороша! Ловись рыбка, большая и маленькая...

Два дня ушло на плетение корчаг. Брат Вася тем временем подготовил два грузила: они были сделаны из железнодорожных подкладок, связанных проволокой.

Корчаги принесли к берегу Хилка. Тестом из ржаной муки с примесью валерианы Павлик обмазал горло корчаги, а выходящее заткнул чопом из старой травы. Разделся и отнес первую корчагу в ямку ниже переката. Здесь глубина чуть выше пояса.

— У, холодная еще вода!

Корчагу установил выходным отверстием против течения. Нагнулся, руками прижал её поплотнее ко дну, чтобы не унесло. Таким же образом установил и вторую — ниже по течению.

— Утром проверим, что будет, то будет.

По дороге домой Вася вдруг заговорил:
— Не ходи ты в Толбагу в субботу! Ты парень видный, какая-нибудь девка пристанет, а за ней ухажёр бегает. Вот и получится ревность, а она, знаешь, всегда с кулаками. Зачем тебе драка?
— Вась, я не влюбчивый, зеленый ещё, — отшутился Павел.
— Семнадцатый год с осени пойдет, самый раз хахли крутить, — не унимался Василий. —

Я-то тебя буду охранять, но моих сил может быть и мало.

— Не беспокойся, Вась, ежели что — я понятливый.

С наступлением темноты меха гармони заговорили как обычно: "Ой, полна, полна моя коробушка.." Парни и девчата выплескивали нескончаемый задор, веселье, истомины души.

Утром, до завтрака, захватив тесто, Павлик и Вася побежали к Хилку проверить корчаги. Между прутьями носились от стенки к стенке черные спинки чебаков.

— Красивые, — сказал Павлик, выпрямляясь.

На берегу из корчаги так и посыпались серебристые рыбки. Вася схватился считать, цепляя их через жабры на сдевок. Чебаки продолжали трепыхаться. Братья, не торопясь, обмазали горла корчаг тестом, надели на них грузила, и Павлик снова поставил их в ямки ниже переката. Солнышко уже пригрело землю, в кустах весело пели птицы. Но вода ещё была холодной.

— Паш, ты в воду зашел, как лебедь, а вышел — как гусь, весь в пупырышках, — пошутил Вася.

Взяв в руки по сдевку с рыбой, ребята довольные пошли домой. Еще бы!  Поймали больше ста чебаков.

— Пущай мамка теперь жарит, — сказал Вася, — вечером опять пойдем, и так каждый день, до заморозков.

Мать встретила их приветливо, с радостью проговорила:
— Мои добытчики!

Отец дождался, пока ребята позавтракают, и пригласил их посидеть на завалинке, оговорить кой-какие хозяйственные дела.

— Паша, бригадир Яков просит помочь заменить несколько сот шпал, я дал согласие, инструмент я уже приготовил. Нам дали восьмой и девятый километры. Да и дома кое-что надо сделать: перебрать забор, заветшал совсем, новые жерди заготовить, в бане полы сменить, а там и сенокос подойдет. Делов много.

— Раз надо, то надо, — просто ответил Павлик, — да, Вась?
— Справимся, — поддержал тот.

Ребята взяли топоры, ушли готовить жерди в Волчью падь, что напротив Чёрных кустов.
— Надо же, пожаров не было и молодняк какой стройный поднялся.

Трудно было представить картину живописнее. Сплошной стеной, без единого сучка, от корня коричневые, а к вершине золотисто-бронзовые красовались молодые сосенки.

— Откуда только влагу берут, сплошной частокол, — глядя на вершины сосенок, удивился Вася.

— Прорежать будем, — сказал Павлик и начал срубать сосенки одну за другой, обрубая вершины, складывая готовые жерди в штабель.

— Вась, вершинки складывай на голое место, подсохнут — спалим.
Вася, собирая ветки, решил немного передохнуть и сел на колоду, вытер рукавом пот со лба, громко сказал, чтобы услышал Павлик:

— В лесу раздавался топор Павлосека... В субботу на танцы с гармошкой идти... — и весело рассмеялся.

— Слышь, Паш, завтра суббота, штаны-то погладил? — язвил Вася, — ты на одну доску положи штаны, другой доской прикрой, придави грузом, штаны и отлежатся. "Джими", что тятя справил, суконкой перед клубом протри. Мама новую рубаху из байки тебе сшила, чуб на лоб малость свесь. Первый парень будешь!

— Не зубоскаль, — сердито отрезал Павлик, — как-нибудь справимся.
А сам подумал: "Завтра суббота, не пойдешь арапченком в клуб, да и девчата тоже получше оденутся. Как-никак в люди идти"...

К вечеру на Серко, запряженном в телегу, подъехал Прохор Яковлевич.

— О, сынки, как вы разохотились — жердей нарубили три штабеля. Передохните, молочка испейте, мать передала.

До ночи ребята вывезли все жерди, даже не успели проверить корчаги. А утром чуть свет приступили к починке забора. Часов в десять Павлик зашел в избу, где по хозяйству возилась мать, и сказал ей:

— Мам, сегодня мы с ребятами собрались в Толбагу, в клуб. Меня попросили малость поиграть. Ты бы штаны с рубахой посмотрела, в люди же идти...

— Не переживай, сынок, все сделаю, мне еще позавчера Вася шепнул. Рубаха готова. Вон видишь, на печке калится тятькин утюг, который он отковал в кузне.

Чтоб не позабыть, мать достала упругую щетку, сделанную отцом из конского волоса.
Павлик, довольный, пошел помогать Василию. Они мастеровито вбивали новые колья, сплетали поперечины из прутьев. Забор из новых жердей рождался заново. Павлик торопил Васю, надо управиться пораньше.

— Ты, Вась, сегодня вечером один проверь корчаги, я с ребятами схожу в Толбагу.
Вася ничего не сказал, лишь ухмыльнулся.

Четверо ребят и девчат на закате солнца пришли в толбагинский клуб. Это было деревянное одноэтажное здание из брусьев, перекрытое деревянными фермами, сверху покрытыми драньем. Внутри — брусья строганые, массивные, от времени чуть посеревшие, пол из плотных широких плах. Вдоль стен расставлены в два ряда деревянные скамейки. Зал довольно вместительный, сцена с белым экраном для кино.

Молодежи собралось человек шестьдесят. Еще раньше навстречу детновским вышли Толик Федотов, Оля Перлина и несколько незнакомых парней и девчат, тепло поздоровались. Когда вошли, в клубе с восторгом зааплодировали Павлику и его друзьям.

Как выяснилось, Оля Перлина была заведующей клубом, а Толик Федотов массовиком-затейником. Парень живой, подвижный, энергичный. Природа наградила его тонкими чертами лица, стройной фигурой. Анатолий часто ездил в Петровск, другие села, доставал трофейные фильмы и с большим удовольствием показывал их землякам. В

Толбаге, судя по всему, его уважали. Встречая его на улиуе, спрашивали:
— Чо новенького привез?
— Посмотрите, увидите.

А сегодня, открывая вечер, Толик произнес несколько слов:
— К нам в гости пришли ребята из соседнего поселка Детного, с гармонистом Павликом.

Хочу, чтобы они стали нашими хорошими товарищами.

— И хорошими ухажёрами, — выкрикнул кто-то из толбагинских девчат.
Все дружно засмеялись, зааплодировали.

Павлик волновался. Пальцы почему-то стали мокрыми, на лбу выступили бисеринки пота. Он смахивал их рукавом, вытирал пальцы о суконные брюки.
Молодежь толпилась у скамеек, а середина зала пустовала. Все ждали музыки. Наконец,

Толик торжественно произнес:
— Исполняется фронтовой вальс — "Дунайские волны"!
Павлик, сосредоточившись, оглушая себя первыми аккордами, вдруг растянул меха. Полилась плавная мелодия вальса. Зал закружился, напевая мелодию. Оля, Толик и еще две девушки подошли к Павлику, встали возле него, запели: "Видел, друзья, я Дунай голубой, занесен был туда я солдатской судьбой".

И через минуту все подхватили: "Девушки нежно смотрели им вслед, шли они дальше дорогой побед..."

Скованность отступила. Павлик увереннее растягивал меха. После вальса Толик объявил: "Краковяк!" А потом были полька, фокстрот, танго...

Сделали перерыв. Павлик, обтирая лоб рукавом, мысленно ругал себя: "Тряпку не взял, бестолочь, рукав вместо платка".

Помощницы Толика — две девушки — раздали каждому из присутствующих лотерейные билетики, объявили игру. Называя номер выигравшего билета, Оля вручала подарки: различные поделки, сахарные петушки, кедровые шишки, платочки, мелкие безделушки.

Вместе с другими пришла из Детного и Лена Грешилова со своим старшим братом Ваней. Она пригласила танцевать рослого, смуглого Григория. Стоявший возле Павлика Костя

Юрченков шепнул ему на ухо:
— Глянь, наша Красючка-то (так Лену прозвали в Детном за её красоту) жердину подцепила.
— Пусть повыкаблучивается, жалко что ли, — буркнул в ответ Павел.

Мелодия "Тихого вальса", не смолкая, лилась в зале. Толя-затейник объявил очередной конкурс. Лена Грешилова пустилась в пляс. Она подбежала к Грише, схватила его за руку, увлекая в круг, громко запела:

— Я чечётку отбивала, увидал меня отец...

Гриша кое-как сделал два круга вокруг Ленки и, покраснев, остановился около своих парней.

Одна за другой сменялись пары, все весело хлопали в ладоши, подбадривая плясунов. К одиннадцати часам ночи танцы подошли к концу. Оля, Толик, да и все присутствующие остались довольны вечером.

Вдруг кто-то легонько тронул Павлика за плечо. Он обернулся. Перед ним, смущенно улыбаясь, стояла черноглазая хорошенькая девушка с беленьким личиком и длинной чёрной косой.

— Нина Стогова, — представилась она.
— Паша, — ответил он, не улыбаясь.
— Я уже знаю. Приходите в следующую субботу с ребятами, так всё здорово получилось сегодня! Придете, а?
— Не знаю, дожить надо, там видно будет.
— Но мы очень просим...

Павлик ничего не ответил, вместе с Толиком и Олей вышел из клуба. На улице ничего не видно, пока глаза не привыкнут к темноте. Ни уличных фонарей, ни месяца, лишь кое-где светятся огоньки засыпающего поселка, да в отдельных домах лают собаки.

Молодежь не торопилась расходиться, стояли кто парами, кто кучками. Толик, прощаясь с детновскими ребятами, просил их прийти в следующую субботу.

— А тебя, Павлик, персонально пригласили, — улыбнулся Толик, — смотри, не подведи.

 Стоявший рядом Ваня Грешилов, обстоятельный и малословный, обронил:

— Взвесить надо...

Чуть привыкнув к темноте, по еле различимой дороге детновские направились  домой. Павлик растянул меха, заиграл "Прощание славянки". Музыка всколыхнула застоявшуюся тишину. Даже собаки на время прекратили свой лай, будто прислушиваясь.

Павлик прекратил играть, свернул гармошку, и ребята стали отсчитывать шпалы на пятикилометровом пути до Детного, переговариваясь между собой.

— Как здорово получилось, — восхищалась Уля Бичурская. — Натанцевалась на неделю.
— Павлик, пойдем в субботу, а?
— Я же сказал, видно будет, — нехотя ответил Павлик, — думая о чём-то своём.
— Лен, а Гриша — бравенький мальчишка, — продолжала Уля.
— Он и мне понравился, — незамедлительно ответила Лена, такой стеснительный, вежливый, обходительный, личико румяное...

— Не успела опериться, а уже захахлилась, — прервал её Иван, — что дальше-то будет?
— Книжки читаю...
— Да и к Пашке пристала какая-то косуля, — не унимался Иван, — глядишь, один скоро с танцев ходить буду.
— А ты, Вань, давно бы завел себе напарницу, чем ходить нахохленным петухом, — вступила в разговор Катя Банникова.
Помолчали.
— А Павлик играл завлекательно, волновался, — снова начала Уля.
— Он талант ходячий, — вступила в разговор Катя, — к нему и девчонка-то былинка приставала, наверное, понравился.

Павлик молчал, устал за вечер, пальцы немного онемели. Хотелось спать. Перед казармами в темноте мелькнула уходящая пара.

— Не спится же, — буркнул Иван.
— Ты всё, Ваня, примечаешь, тебе бы почтальоном быть, — откликнулась Катя.

Иван промолчал. Один за другим закрывали свои калитки вернувшиеся с танцев. Уля, Катя и Павлик оставались последними. Он постоял у калитки, дождался, пока девчата дошли до своих домов, и сам ушёл в амбар. Вася сладко посапывал, свернувшись калачиком. Утром, как ни в чем не бывало, Павлик с Васей проверяли корчаги, считали трепыхавшихся чебаков.

— Как там в Толбаге? Ты наигрался?
— Наигрался, весело было, молодежи много.
— Как наши себя показали? Небось, стеснялись?
— Нормально, за Красючкой один парень вдарился, Гришка, простой такой, незазнаистый.
— А приглашали ещё?
— Приглашали.

В разговорах они незаметно пришли домой. Отец был на дежурстве. Мать накормила ребят и передала, что отец наказал распиливать брёвна на дрова, складывать их в поленницу у соседского забора во дворе.

— Пилить так пилить, — ответил Василий за Павлика.
Брёвен навозили возов двенадцать ещё зимой.
— Дней на пять хватит работы, — подсчитывал Василий.
— Вась, неси дровяную пилу, шпальную не трогай, тятька ругаться будет.

Они вышли на поляну, где лежали брёвна. Пила жикала всё уверенней и уверенней: жих-жих. Круглые чурки одна за другой откатывались от бревна.

Выбежали из дома ребятишки, наперегонки стали катать чурки во двор, а там уже надоедливые козы с усердием обдирали кору, считая её за лакомство. Вечером — прогулка на речку, осмотр корчаг, а после ужина — веселье молодёжи на поляне.

В пятницу на поляне завели разговор: идти или не идти в Толбагу. Большинство тех, кто ходил в прошлую субботу, высказались "за". К ним присоединилось ещё трое. Только Ваня

Грешилов  возражал:
— Что вы там забыли? Смотри-ка, невидаль какая, беситесь здесь сколько влезет, поляна большая.
— Там же культура, свет, люди смотрят друг на друга, — Лена заливисто расхохоталась.
— Молоко не обсохло на губах, а она в ухажёры, — сердито ворчал Иван.
— А у кого и обсохло, — задумчиво ответила Катя, — тебе бы, Ванюша, проповедником быть, все бы подолы к пяткам привязал, от греха подальше!
Иван махнул рукой и отошёл в сторону.

— Ну вас, всё равно не поймете, — уже спокойнее сказал он, — я туда не ходок.
...Как на праздник готовились к танцам. Всё лучшее вынимали из сундуков, как могли чистили, гладили, прихорашивались.
— Мам, — обратился Павлик к матери, — дай какую-нибудь тряпочку — вытирать пот. В клубе жарко.

Мать внимательно посмотрела на сына, улыбнулась и сказала:
— Красивый ты у меня растёшь, скоро девки будут бегать!
— Да ладно тебе, мам, скажешь тоже.
— Мамка правду говорит, — вставил в разговор Василий, — отбою не будет, к тому же гармонист — на всю округу.
— Ты-то чо лезешь? — набросился Павлик на брата, а сам немного постоял, подошёл к зеркалу, повертел головой туда-сюда, поправил воротник рубашки.

Мать достала из сундука белый вышитый платочек и подала Павлу:
— Возьми, сынок, в молодости вышивала, не сгодился, всё больше подолом обтиралась, не до платочков.
— Ты какой-нибудь девке покажи, — язвил Василий, — для нраву.
— Заработаешь у меня, — незло ответил Павлик.

Услышав звуки гармошки, девчата, ребята вливались в общую толпу, медленно шли в сторону Толбаги. Шутки, смех, песни, весёлое настроение опять на весь вечер. Как будто и не было трудового дня. Солнце красным шаром висело над горизонтом. У казарм ребят дожидался Иван.

— Ты чо это, Ванюша, — с беззлобной усмешкой обратилась к нему Катя, — куда собрался?
— Пойду с вами: скучно одному, куда стадо, туда и бычок, — отмахнулся он.
Бабка Марья, тётка Бичуриха, другие соседки сидели на скамейке у Марьиного забора, любовались проходящими мимо парнями и девчатами.
— Сколько годиков утекло с тех пор, когда вот так же и мы хаживали из села в село в гости, бывало, и на сватовство.
— Немного осталось ждать и тебе, бабка Марья, своих внуков. Не успеешь обернуться — принесут в подолах, — дружелюбно ворчала Бичуриха.
— От нонешней молодёжи долго ли ждать, не заржавеет. Мне часто говаривал мой покойный Ермил: "Никакими верёвками не сдержишь, сбегут". Не вернулся мой Ермил с войны, а какой муж был!
— Прав был Ермил, по себе знаю. Только бы это усё по согласию, без обману. А то смотри, Нюрка Банничиха схлестнулась с Петром Воронским, нажила младенца, принесла матери, а он в армию ушёл, уже год ни весточки — как в воду канул. О, Господи, Господи, чего только не случается в жизни.

Соседи слушали Марью, молча кивали головами, соглашаясь с ней. Ватага молодёжи давно скрылась за Юрченковыми горами. У клуба детновских радостно встречали те же Оля с Толиком, другие парни и девчата. Как и в прошлый раз, Павлика усадили на стул возле сцены, детновские скучились возле него, с любопытством посматривали по сторонам. Толик подошёл к Павлику, похлопал его по плечу, спросил:

— Как настроение? Игровое?
— Ничо, — просто ответил Павлик. — Вальс?
— Давай вальс!
— Хороший заводильщик, — вздохнула Катя, — смышлёный.

Через несколько секунд полилась мелодия вальса "На сопках Маньчжурии", увлекающая в безостановочную круговерть.

Всё кружилось, мелькало, летело, уносилось куда-то далеко-далеко, в бесконечную таёжную даль. Кто-то думал о ком-то, о чём-то далёком и близком, сбыточном и недосягаемом. Юность танцевала, невинная, чистосердечная, расцветающая.

Павлик заметил стоящую на другой стороне зала Нину Стогову: она сложила руки в один кулачок, прижимая к груди. Оглядывалась, как будто искала кого-то взглядом. На "белый танец" Лена Грешилова вновь пригласила Гришу. Они кружились, оживлённо перешёптывались, подолгу смеялись.

— Опять вцепилась в эту жердь, — прошептал Иван.
— Не тебе же подставлять ей ноги под оттопки!

Иван умолк, только желваки заходили. Павлик специально несколько раз проиграл мелодию "Тихого вальса": "Пусть наговорятся".

Нина почему-то пригласила танцевать Улю Бичурскую. Они без улыбок что-то поочерёдно шептали друг дружке и после каждого танца стояли в сторонке вдвоём. Кто-то из зала выкрикнул:

— Павлик, давай "цыганочку" с выходом. Толик, не подведи. Давай двенадцать колен!
Павлик платком протёр пальцы, вытер лоб и, тяжело вздохнув,заиграл. Толик вышел в центр круга и начал отплясывать.

Зал восторженно наблюдал за ним, а в конце бурно зааплодировал.

— Во даёт, — восклицали парни.
Закончив плясать, Толик подбежал к Павлику, обнял его, восхищённо произнёс:
— Молодец, Паша!

Их дружба, ещё не испытанная по-настоящему, укреплялась какими-то невидимыми, но прочными нитями.

После танцев ребята и девушки высыпали на улицу полной грудью вдохнуть свежего ночного воздуха. Народившийся месяц завис над вершиной гор, тускло освещая землю.
Задержавшись у крыльца, Толик с Олей уговаривали Павлика вновь прийти в следующую субботу. Павлик не соглашался, ссылаясь на занятость: в субботу собирались неводить карасей на Кузнецовом озере.

— Карась отошёл от спячки, на цвет черёмухи хорошо клевал, а сейчас в молодых камышах жир нагуливает. Самый раз брать неводом. Его там видимо-невидимо. Тятька хочет несколько центнеров карася сдать в заготовку. Хочешь, Толик, давай съездим на рыбалку, мне подсобишь. А здесь Оля справится, кино покажет.

Толик утвердительного ответа не дал, сказал только:
— Подумаю.

Пока ребята разговаривали, Нина стояла чуть в сторонке, дожидаясь. А потом подошла, обращаясь к Павлику, сказала:

— Пожалуйста, приходи в субботу, мы будем ждать.
— Кто это "мы"? — резким тоном спросил Толик.
— Ну, я! Тебе этого достаточно? — быстро развернувшись, она побежала в сторону вокзала.

Павлик ничего не сказал, пожал руку Толику и пошёл догонять детновских. За стрелочной будкой, метрах в трёхстах, он увидел медленно идущую пару, перешёл на другой путь и по силуэтам определил: Гриша провожает Ленку.

Со смехом, шутками и выкриками возвращались домой танцоры. Павлик догнал их.

— Скоро весь табун распадётся, — сердито ворчал Иван, — поодиночке будут собираться.
— Лучше паси, — смеясь, заметила Катя, — самому-то пора на девок заглядываться, а ты встреваешь за других.
— А танцы в Толбаге — хорошее дело, — стараясь замять ворчание Ивана, проговорила Уля. Ты чо-то два вечера ни с кем не танцевал, зачем же ходить? Дома бы сидел с бабой Марьей у забора.
— В субботу, Ваня, пойдёшь? — спросила Катя.
— Отстаньте вы от меня, зубоскалки. Захочу и пойду. Вас пасти буду!

Перед самым Юрченковым домом Ленка догнала ребят. Как ни странно, никто ей не задал ни одного вопроса, ни в чём не упрекнул.

Заскрипели калитками. Остались на улице Катя, Уля и Павлик. Видимо перед этим Уля с Катей о чём-то договорились. Катя вдруг сказала:

— Вы пока побудьте здесь, а я — домой, мне спешно надо, — и побежала.
Уля и Павлик остались одни.
— Павлик, ты заметил, что "дамский вальс" Нина танцевала со мной?
— Заметил, ну и что?
— А то, что ты ей очень понравился, но она стесняется к тебе подойти. Ты всё время сидишь с гармошкой, занятой.
— Я этой крохотульке понравился? С чего бы?
— Не крохотулька, а девушка. Что ж, что молодая, зато чувствительная, ранимая.
— Где ж у ней такие раны-то?
— Несмышлёный ты ещё, чурбоватый. Ну, ладно, я побежала.

 Павлик стоял и ждал, пока не захлопнется Улина калитка. "Чурбоватый, несмышлёный, тоже мне, скажет. Я вон с детства музыкой занимаюсь, а она — чурбоватый", — беззлобно вспоминая Ульянины слова, Павел пошёл спать.

Под знойными лучами лета вода в реке быстро прогревалась, и уже по утрам Павлик и Вася, проверив корчаги, в обгонки переплывали Хилок туда и обратно, снимали с себя усталость и сонливость. Вася стал и сам с охоткой проверять корчаги. В субботу вечером одну он поставил ниже по течению, у самого берега. Утром они с Павликом прибежали на речку, окунулись в воду, и Павлик пошёл к корчаге на старое место. А её не оказалось.

— Вась, стащили, что ль?
Вася довольно улыбался:
— Я, Паш, её скрыл подалече, — и он пошёл вниз по берегу Хилка. Забрёл в воду, опустился на колени и стал через прутики смотреть в корчагу. Несколько чебаков сновали от стенки к стенке, а посередине корчаги, упираясь в выходное горло, стояло что-то чёрное, толстое. Вася резко выскочил из воды.
— Что-то чёрное в корчажке, — наконец вымолвил он.
— Может, щука залезла за чебаками, — спокойно произнёс Павлик и вошёл в воду. Он поднял корчагу, и Вася тотчас увидел свисающий хвост щуки.
— Ого, какая запёрлась, — азартно воскликнул Вася.
Павлик отнёс корчагу подальше от воды, вытащил травяную пробку из задней горловины и вытряхнул щуку на камушки.

— Целое полено, кабы не больше! — глядя на серебристую с серо-розовыми чешуйками щуку, произнёс Павлик. — Вот жарёха будет!
— Как она смогла залезть в такое горло? — поразился Василий.
— Голодный, он в любую дырку пролезет.

Ребята, довольные, пошли домой. За спиной у Васи колыхался щучий хвост. Дома Павлик вспорол брюхо щуки и вынул ещё не успевших перевариться трёх чебаков. Кот Брыська, тёршийся возле ног, получил хорошее угощение в честь благородной Троицы.

Ребятишкам поменьше мать собрала узелки с самым вкусным провиантом: пирогами, булочками — и отправила их в лес отпраздновать праздник Святой Троицы. Не успели детишки выйти за гумно, как расположились на зелёной полянке, принялись за угощение.

— Сёдни работать грех, — за завтраком категорически заявила мать, — отдыхайте.
После минутного молчания отец сказал:
— Я с ночного дежурства. Хоть отосплюсь за эти дни.
— Я с ребятишками на велосипеде съезжу в Новопавловку, дела есть, — предупредил Василий.
Павлик, допивая молоко, задумчиво произнёс:
— Займусь гармошкой, кое-что подучить надобно.
Вышли во двор посидеть на завалинке у окна. Сюда доносился запах черёмухи из полисадника.
— Скоро, сынки, наступит сенокосная пора, косы, грабли, вилы буду готовить, а вы этим временем заготовите на зиму дров, да шпалы станем менять на путях. Пойду посплю, спину чой-то ломит, это к ненастью.

Павлик с Васей сидели на завалинке вдвоем, напротив них на земле, положив мордашку на лапы, полузакрыв глаза, дремал Волчок.

— Вась, а Вась, что означает "чурбоватый", — спросил Павлик и почувствовал, что краснеет.

— Чурка — она и есть чурка, глянь, во дворе лежит, как немая, пока не пошевелишь — не расколешь. Только поленьями заговорит на огне, а ежели сырая, то шипеть только будет. А ещё чурбоватым зовут дядю Фёдора Банника, он ведь один живёт, вечно в лохмотьях, два слова на людях не скажет, жадный, как ворона, всё больше на засовах сидит. Вот бабы и прозвали его "чурбоватым". Ты это зачем спросил-то?

— Да так, взбрело что-то. Пойду в амбар. Сам подумал: "Как дядя Федя, говоришь?"
К вечеру по крыше амбара застучал дождь, сначала крупный, а потом мелкий, усадистый — на всю ночь и ещё на целые сутки.

— Пущай идет, к урожаю, — говорили отец и мать.
Павлик, не отрываясь от радиоприёмника, слушал и слушал, улавливал мелодии и тут же учился воспроизводить их на гармошке. Вася не мешал ему, с книжкой ушёл в большую комнату.

— Ты хоть прервись, — сказала мать, подойдя к нему, — чо читаешь-то?
Вася показал ей обложку, на которой красовалось название: "Любовь с первого взгляда".
— Ты где взял такую книжку?
— В Новопавловке дали.
— Тебе про листочки, корешки, ягодки читать надо, ботанику усваивать, а не любовь! Да ещё с первого взгляда.
— А в этой книжке, мам, и про листочки, и про травку, и про луну описано, только немножко с другим понятием.
— Чего только не напишут в книжках...— С таких-то лет и про любовь! Пашка читал?
— Мам, а когда про неё говорить, ты сама-то знаешь?

— Знаю! Если б не знала, вас бы полоумных не было. Пашка вот взбесился на этой музыке, никому покоя не даёт.

— Может, мам, из него большой музыкант получится, слышь, как наяривает?
— Ох, и молодёжь пошла, не угонишси, — пробурчала мать и ушла на кухню.

"Дам почитать книжку Ивану Грешилову, а потом Пашке".

Через двое суток дождь перестал. Земля насытилась влагой.

— Теперь тепла надобно, — глядя на восход солнца, рассуждал вслух отец.
Солнышко не заставило себя ждать. Под его лучами земля прогрелась, установилась тёплая, летняя погода. Приближался сенокос — лучшая пора сказочных приключений, пора неудержимого обновления души.

Остаток недели после дождя Павлик с Васей занимались заготовкой дров. Почти две большие поленницы стояли у забора на сушке. Ещё две предстояло поставить на следующей неделе.

В пятницу, перед закатом солнца, когда на поляне прекратилось ширканье пилы, возле казарм — в километре от Детного послышался треск мотоцикла. Чёрная точка увеличивалась и приближалась, подпрыгивая на ухабах.

— Кто-то едет на мотоцикле вдвоём, — засуетился Вася, — к нам прут.
По взлохмаченной шевелюре Павлик узнал Толика Федотова и сидящую за ним Нину Стогову.

Павлик растерялся, оглядел себя. Рубаха в опилках, залатанные штаны, старые американские ботинки на ногах, руки в смоле.

Мотоцикл резко затормозил перед Павликом, и не успев ещё заглушить мотор, Толик подал ему руку:

— Принимай, дружище, гостей!

Нина легко соскочила с заднего сиденья мотоцикла, взглянула на Павлика и Васю, улыбнувшись, сказала:

— Меня-то не ждали?

Паша что-то невнятно буркнул в ответ, показал на скамейку, стоящую у забора, и они втроём пошли к ней.

Любопытные ребятишки столпились вокруг мотоцикла. Вася нет-нет да зыркнет в сторону сидящих, одним ухом старается уловить слова. Павлик с радостью воспринял согласие Толика ехать на рыбалку.

— Приезжай часиков в одиннадцать, пока переправимся на ту сторону Хилка, дойдём до озера, и жара схлынет, карась будет подниматься к камышам и осоке. Может, и заночуем у костра. Весело будет!
— Ладно, так и порешили, — ответил Толик.
Нина укоризненно смотрела на ребят, не проронив ни слова. На прщание тихо сказала:
— Вот бы рыбку подержать в руках...
— Поймаем — передадим, — сухо ответил Павлик.
— А у вас здесь красиво, — подчеркнула Нина, — лес, река рядом...
— По-крестьянски, не жалуемся, — помедлил с ответом Павлик.
— До завтра, — сказал Толик.

Резко дал газу, и мотоцикл, чуть приподняв переднее колесо, урча, рванул с места. Через несколько минут он скрылся за казармами, оставив позади шлейф пыли.

Отец одобрил решение Павлика.

— Подмога будет, предупреди Лёньку, тоже возьмём.

Лёнька, двоюродный брат Павлика, проводил летние каникулы дома. Только два дня назад приехал из Петровска. Он, конечно, с радостью пойдёт рыбачить.
Не зажигая лампы, Паша с Васей легли пораньше. Уже почти засыпая, Вася сказал:

— Ты, Павлик, чем-то схож с Федей Банником, — и, отвернувшись, засопел.
Вроде заснул и Павлик. Ночью ему снилось, что рассыпал соль — к ссоре, значит. Уронил со стола нож — гость прибудет, мужчина. И разная блажь во сне лезла в голову.
Солнце поднималось над Лазаревой горой, когда ребята вышли из амбара.
— Вась, сегодня проверь корчаги один. Мне невод тятя поручил починить, проверить грузила и поплавки.
— Ладно, оставайся.
Павлик умылся в бане, выпил кружку молока и сказал матери:
— Помоги мне развернуть невод по земле.

Отец был ещё на дежурстве. Они вынесли невод из-под сарая, растянули его от соседского забора до амбара в два ряда. Одно крыло невода было из капрона, другое — ниточное, оба с ячейками по два сантиметра. Длина невода двадцать шесть метров. Павлик взял дратву, ножницы, встал на колени, начал крепить недостающие грузила из гаек. Проверил надёжность поплавков. Мотня была цела.

Пришедший с работы отец помог ему свернуть невод и положить его на двухколёсную тележку. Колёса у тележки были надёжные, железные, с плуга.

С реки принёс улов Василий. В мешочке лежало несколько десятков чебаков, а за спиной висела полуживая щука, поменьше, чем прежняя, но щука.

Вскоре на мотоцикле подъехал Толик, пришёл Лёнька, суетился Вася, подошёл брат Прохора — Осип Яковлевич.

— Ребята, берите тележку — и айда загонять лодки вверх по Хилку до черёмушника. Мы скоро подойдём, — торопил Осип Яковлевич.

Мужики зашли в избу, выпили по стакану самогона, покрякали, закусили капустой, вышли во двор, закурили самосад, присели на завалинку покалякать о том-о сём. Проходя мимо жены, Прохор сказал:

— Собери, мать, в мешок соли, хлеба, поставь бутылку самогона, котелок с ложками не забудь. Может, придётся и заночевать.

Минут через сорок Прохор, с мешком через плечо, и Осип Яковлевич шли по дорожке вдоль Хилка. Впереди Павлик с Толиком загоняли лодки, а Лёнька с Васей катили тележку. Ещё через полчаса они уже грузили тележку с неводом на одну из лодок. Прохор Яковлевич встал с шестом, в другую лодку уселись остальные мужики. Павлик стоял, держал шест в руках.

Ещё не очистившись от примеси глины, ила полноводный Хилок быстро нёс свои воды. Лодки заметно сносило течением, и через несколько минут они причалили к пологому берегу выше переката, под скалой. Лодки прикрепили цепями к кустам, а сами покатили тележку вдоль берега к Кузнецову озеру.

Много озёр в долине Хилка. Большинство из них наполнялось во время подъёма воды. Заходила рыба, особенно щуки, чебаки.

Кузнецово озеро лежало подле самого Бурятского склона. "Подкова" метров на двести, пятнадцать-шестнадцать в ширину, до трёх метров глубиной. Озеро, заросшее по краям молодым камышатником и осокой, подпитывалось холодными подземными ключами.

— Какая гладь, ни рябинки, — остановившись у кромки озера восхищался Осип Яковлевич. Давно мы здесь не плескались, Прохор.

Они метров на пятьдесят отнесли невод.
— Спробуем отсюда.
— Паша, ты с ребятами переплывёшь на ту сторону, переплавишь верёвку, а мы с Осипом пойдём этой стороной. Вась, останься с нами, подсоблять будешь, — приказал Прохор.

Солнце скрылось за горой, и большая тень легла на озеро. Павлик первым — за ним Толик и Лёня — переплыли озеро. Потянули верёвку, невод стал опускаться в воду. Через несколько минут он натянулся полукругом, мотня обозначила себя спаренными поплавками. Вася шёл впереди невода, то и дело ударял палкой по камышам и воде, выгоняя рыбу.

— Как бурлаки тянули баржи, так и мы тянем невод, — шутил Вася.
Метров через двадцать пять невод пошёл тяжелее.
— Видать, тину со дна цепляем, — громко сказал Прохор.
— А может, это караси и щуки, — засмеялся опять Вася.

До конца озера осталось метров десять, и тот же Вася, пугая рыбу в камышах, заметил в воде чёрные спинки карасей: их было видимо-невидимо.
— Тять! Карасей целая туча! Шибче тянуть надо, разбегутся!
— Не разбегутся, в кольце они. Деваться некуда.

На воде появилось много бурунов, а потом и верхние хребтовые плавники.

— Щуки наверху, знать, внизу карась, — спокойно заметил Осип Яковлевич, считающийся в посёлке профессиональным рыбаком и охотником, имеющий также невод и бредень для речки.
... Невод постепенно приближался к берегу. Теперь уже отчётливо было видно, что мотня заполнена карасями и щуками.

— Хватит тянуть, пусть рыба стоит в неводе. Улов богатый, — довольно сказал Прохор. — Паш, Лёнь, живо мчитесь домой, запрягайте коней и через Новопавловский плашкоут, через Бурятский лог подъезжайте сюда. Да пусть мать даст штук двадцать мешков, сачок захватите. Сдавать рыбу повезём в райпо!
Паша, Лёня и Толик побежали к лодкам.

— Переправишь нас на ту сторону Хилка и вернёшься обратно. Придётся заночевать, и завтра работы хватит. Вот только чёртовы гнусы спать не дадут, искусают, — продолжал Прохор.

— Помнишь, Осип, четыре года назад на Индяжинском озере мы взяли четыре воза карася! Надо сообщить в райпо, пусть утром машину пришлют, отвезут в Петровск, там спрос большой, город же.

Перекурив, мужики пошли в лес за дровами.

— Раза два сходим — и хватит, — говорил Прохор, — счас красота, темнеть в двенадцатом часу ночи будет, в пятом уже светает. Бог видит, что день человеку длинный нужон летом — для работы. Только успевай её, окаянную, переделывать. Мужики слушали разговорившегося, довольного удачей Прохора и следовали за ним в лес за дровами и обратно. Сходили два раза.

Толик с Васей разожгли огонь.

— Что, тять, уху варить будешь? — спросил Василий отца.
— На уху, сынок, вы принесите пару щук, оглушите их палкой.

Толик с Васей подошли к берегу озера. Рыба в неводе кишела. Уставшие щуки носами уткнулись в камыши, жадно через жабры пропускали воду. Вася изо всей силы ударил щуку палкой по голове. Оглушённая, она перевернулась кверху брюхом.

— Одна есть, — выдохнул Вася. — На, Толик, оглуши ещё одну!
Толик сделал то же, что и Вася.
— Так хорошо рыбачить, — вытаскивая щук из воды, засмеялся Толик. — Сколько их там отдыхает... надолго хватит.
— Быстро съедят, — ответил Вася.
Пойманных щук они положили перед отцом на траву.

— Вот и уха, — сказал Прохор Яковлевич, начиная чистить рыбу.
Часа через два в Бурятском логу послышались голоса. Павлик с Лёнькой, разговаривая, понукали лошадей. Вскоре они подъехали к озеру. Павлик сбросил с повозки мешки, сачок, кое-какие тряпки для ночлега, в мешочке передал булку хлеба, приправы для ухи, с полведра картошки.

— Мы тебе, сынок, дадим пять мешков, свезёшь дядьке Михиенко, пущай он сгрузит их в погреб в столовой и организует машину — везти рыбу в Петровск.
Павлик внимательно слушал отца. Серебристые караси, величиной с мужицкую ладонь, лениво трепыхались в сачке.

— Мелких карасей сбрасывайте в воду, за невод, — поучал Прохор.
Через полчаса Павлик с краюшкой хлеба в руке уже поднимался по Бурятскому логу. Мужики, отведав ухи, разговорились после стакана самогона. А когда уже начало сереть, прилегли у костра, укрывшись от комаров разными тряпками.

Ребята ещё долго сидели на телеге, рассказывая друг дружке различные приключения, страхи.

— Знаешь, Толик, почему этот лог называется Бурятским? — спросил Лёнька.
Толик покачал головой.

— Так вот, годов десять назад Устин Лазарь, уже в возрасте, пошёл осенью охотиться на косуль за Хилок. Далеко ушёл. Убил козла и волочил его домой. Устал шибко и решил заночевать на перешейке лога. Прямо на дороге и расположился. Косуля лежала рядом с ним. Заснул моментально. Только разоспался, как его кто-то толкает в плечо: "Проснись, Устин, нельзя спать на дороге, святых духов пугаешь, колесницам негде проехать".
Да так тихо-тихо, что Устин еле слышал. Во сне повернулся он на другой бок, а его опять толкают и шепчут. Устин соскочил, стал понемногу соображать: действительно, лежит на дороге. Пощупал рукой — нет карабина! Он другой рукой стал нащупывать косулю, — и её не оказалось. Перекрестился, с испугу начал причитать:

— О, господи, господи, наваждение какое-то!

Встал на колени, начал быстро ползать вокруг. Возле дороги нащупал карабин, схватил его, передёрнул затвор — патроны на месте. А косуля как в воду канула.

Темнота — хоть глаз выколи. Устин весь затрясся, встал, куда идти — кругом заросли... Прислушался — тишина, слышно только на перекате под скалой вода шумит. Он на ощупь стал спускаться сюда, к Кузнецову озеру. В голове так и гудит: "Не спи на дороге!"

Кое-как дождался рассвета — и скорей тикать к своей лодке. Когда он рассказал про своё приключение в посёлке, все так и ужаснулись. Тятька пояснил сельчанам, что рядом с тем местом, где заночевал Устин, на самом перешейке находится поляна шаманов. Говорит, здесь спрятаны всякие ценные украшения, домашняя утварь — пожертвования злым духам. Видели, что часто приходят буряты — колдуны-шаманы, страшные, как бесы, что хотят — то с народом и делают.

А ещё говорят, что в этом лесу водятся лешие. Будто бы они и утопили в озере дядьку Кузнецова, охотника. С тех пор и прозвали лог Бурятским, а озеро Кузнецовым.
Дядька Устин и дорогу забыл на эту сторону Хилка. При одном упоминании о Бурятском логе его бросает в дрожь.

— А как же с косулей? — спросил Толик.
— По сей день никто не знает. Может, лешие взяли, — задумчиво ответил Лёнька.
Вася, сидевший возле задних колёс телеги, ближе к озеру, заёрзал, оглядываясь по сторонам.

— Лёнь, я пойду лягу возле тяти, вздремну маленько, — сказал он и пошёл к отцу, оглядываясь на озеро.

Лёня с Толиком улеглись на телеге, не раздеваясь, ещё долго тихо разговаривали. Гнедко, помахивая хвостом, неподалёку жевал сочную траву.
Короткая июньская ночь пролетела незаметно. С каждой минутой ярче разгорался восход, вот-вот покажется солнце. Мужики — Прохор и Осип — с детства дружные братья, оба путевые обходчики, остались жить в Детном. Там и поженились, многочисленных детей растили и учили. Оба считали, что вставать после восхода солнца — против совести. Привычка крепко вживается в обыденную жизнь. Вот и сейчас они канителились возле озера, тихо преговариваясь.

— Смотри, Прохор, на рассвете и караси стали выпрыгивать из воды.
— Букашек всяких ловят, — пояснил Прохор.
— Удочку бы, — клёв в самый раз...

Ребята крепко спали.
— На рассвете всегда спится, — будто завидуя им, произнёс Осип.
— Пусть поспят, им тоже много достанется.
— Так-то оно так, только спать-то некогда, — ответил Прохор.

На Бурятском перевале послышался рокот мотора.

Неужто машина? — засуетился Прохор. Осип прислушался:
— Она самая...молодец Павлик, по холодку гонят. Сообразили.
— Осип, буди ребят, начнём затаривать мешки, опосля перекусим.

Полуторка, прыгая по кочкам и вдавливая их в землю, подъехала к озеру. Из кабины вышел грузный сорокалетний Алексей Михиенко — заведующий шахтёрской столовой и заодно заместитель председателя райпо.

— Здорово, добытчики! — широко улыбаясь, он подошёл к мужикам, приобнял каждого, похлопав увесистой ладонью по спинам. Алексей Михиенко — главный скупщик прдукции, добываемой братьями — Осипом и Прохором. Дикое мясо, рыбу, орехи, грибы, ягоды скупал Алексей, и уже по своим наработанным каналам распоряжался их реализацией. Во время войны, да и после, Алексей считался зажиточным, имел в Новопавловке большой рубленый дом с массивными воротами, скотину и двух борзых собак во дворе. Жена его, тётка Маруся, дородная белокурая хохлушка, жадная до последней крупинки, исправно держала хозяйство, обременяя семью Прохора заготовкой сена за невесть какие подаяния.
Сам Алексей, добродушный, широкоплечий, сильный, открытый характером мужик, жил на широкую ногу, слыл хитрым бабником. "Цэ ж усе треба в меру", — всегда отвечал он на незлобивые подтрунивания и часто серьёзные разговоры сводил к шуткам.

— Я тут привёз вам трошки гостинцев, Осип, — он открыл сумку, достал кусок сала, два кружка колбасы, две буханки хлеба, две поллитровки. — К завтраку, — добавил он, опорожняя сумку.

Ребята проснулись и без команды подошли к неводу, стали сачком черпать из него карасей, кидать в мешки:

— Надо невод подтянуть ближе к берегу, — заторопился Прохор.
Гуртом взялись за верёвки, потянули невод на себя. Караси лениво шевелили хвостами, прижатые друг к другу, открывали ротики — ловили воздух.

— Щук в отдельные мешки, — просил Алексей.
Вдвоём с Осипом они подавали мешки в кузов машины. Шофёр Яша укладывал их плашмя в два ряда. Часа через полтора ребята уже промывали от тины невод, а мужики с Алексеем, выпив по полстакана водки, провожали его.

— Когда заехать-то в другой раз? — спросил Алексей.
— Таперича после сенокосу разок дёрнем неводишко. Сообщим тебе, — добавил Осип.
— Тороплюсь в Петровск пока жара не поднялась, деньги завезу, — наскоро попрощавшись, махнул рукой Алексей.

Мотор полуторки надрывно заурчал. Машина поднималась по Бурятскому логу. Мужики и ребята, позавтракав, собрались домой. В каждой повозке — по два мешка карасей со щуками. Ещё полмешка специально для Толика. Ему положили и три больших щуки.

— Угости маненечко Нинку, — прошептал Павлик Толику на ухо, — пущай со сметаной попробует.
— Не сомневайся, сделаю.

Лёнька с Павликом положили на повозку невод и поехали вкруговую — через плашкоут. Прохор, Осип, Вася и Толик пошли к лодкам. — Глянь, Прохор, — обратился к нему брат, — трава прёт, как на опаре. Дней через двенадцать начнём делить сенокос. А с завтрашнего дня возьмёмся менять шпалы.

Лодки поплыли по течению Хилка. Слева гора, украшенная вечнозелёными соснами, дальше за ней — песчаная коса, заросшая мелким ивняком, справа — чернеющий ягодами черёмушник. Плывущие на лодках безмятежно отдыхали, лишь изредка шевеля шестами. Говорить не хотелось. Каждый думал о чём-то своём. Полтора километра сплава и пятнадцать минут отдыха — короткое удовольствие перед большой работой завтрашнего дня.

К обеду рыбацкие дела были закончены. Толик Федотов, прикрепив мешок с рыбой к заднему сидению мотоцикла, пожал Павлику и Лёньке руки.

— В субботу ждём на танцы, — подмигнул он Павлику, — привет-то передать?
— Как хошь.

Мотор взревел, мотоцикл набрал скорость и быстро скрылся за казармами. Павлик ещё немного постоял, взглядом проводил мотоцикл и сказал Василию:

Пойду в амбар. Что-то у меня "Амурские волны" не вытанцовываются.

Солнце медленно катилось к закату, когда Павлик вышел во двор открыть калитку для коров и овец. Стадо, поднимая пыль, медленно двигалось по улице, оглашая мычанием село. Клубы комаров сопровождали коров, и низко над землёй, рассекая эти клубы, носились ласточки с раскрытыми клювами. Сумерки постепенно опускались на землю.

Утро выдалось безоблачным.
— Жаркий день будет, — ещё позёвывая, ворчал Вася. — Давай, Паш, не будем проверять корчаги, вечером проверим, заодно и покупаемся перед сном.
— Ладно, — согласился Павел. — Пойдём к раскомандировке, пока тятя дежурит, возьмём инструмент.

Они зашли в избу, поздоровались с матерью, несколькими словами обмолвились с нею, выпили молока. Братья и сёстры спали на полу.
— Ну, мам, мы пошли.
— С Богом, сынки! А вслед подумала: "Сами с отцом мучаемся и деток изнашиваем сызмальства, а как жить с такой оравой?"
Братья взяли с собой две штыковые лопаты, одну подборную, клещи, ломик, молоток, скребок и по шпалам направились к раскомандировке.

— Смотри, Вася, крестики на худых шпалах уже стоят.
— Вижу, скоро не будет их.

Подошли к отцу.
— Вот, сынки, модерон и номерная "лапа". Будьте осторожнее с модероном, на рельсах не оставляйте, упаси Бог, греха не оберёшься, — наставлял отец. — Начнём от девятого километрового столбика.
— Тять, давай счас, пока бригада не вышла на работу, развезём несколько десятков шпал.

Они лёгкие, высохли, помногу можно брать...
Они поставили модерон (тележку с двумя колёсами и двухметровой деревянной рукоятью) на рельсы, подкатили его к штабелю шпал, сохнущих ещё с весны.

Прохор Яковлевич с Павликом стали носить шпалы и класть на тележку. Вася придерживал её за рукоять. Погрузив восемь шпал, Павлик покатил тележку, Вася подталкивал её сзади.

Против каждой меченой шпалы они сбрасывали на бровку новую.

— Смотри, как высохли, Вась, всего-то килограммов тридцать каждая! Не то, что зимой — мёрзлые, сырые, как свинец тяжёлые...

За каких-то два часа они втроём развезли более шестидесяти шпал. Модерон отогнали. Павлик "лапой" расшил первую шпалу, сложил "костыли" в сторонке у рельса. Затем вторую, третью, с десяток меченых шпал. Вася начал копать штыковой лопатой "ящики" между шпалами, выбирал балласт на глубину лежащей шпалы и ещё сантиметров на шесть ниже.

Работали молча.
— Вась, подожми конец шпалы к рельсу, я вобью "костыли".

Вася вогнал под торец ломик и присел на него. Павлик вбил три "костыля", тем самым скрепил шпалу с рельсом. То же самое они проделали с другого конца шпалы.
— Засыпай "ящик", — сказал Павлик, — я начну подштопывать.
— Ты шибче штопай, а то бригадир проверит, матами гостинец выдаст, — шутил Вася.

Павлик раза три прошёлся подштопкой вдоль шпал, скребком выровнял балласт между ними, поправил откос бровки и, вытирая рукавом пот со лба, произнёс:
— Одна, Вась, готова.

Новая шпала, сверху ещё жёлто-белая, красовалась под рельсами. Братья, счастливые, смотрели на неё.

— Старогодние шпалы после соберём, увезём на дрова, — вслух рассуждал Павлик.
Они работали и работали часа два без передышки. Мимо прошло несколько поездов. Жара поднималась. Раскалённые рельсы, шпалы, балласт, пропитанный мазутной смазкой, вперемешку с сажей и пылью, — всё это дышало жаром. Ребята не раз посматривали в сторону Хилка: хорошо бы разок окунуться! Сели отдохнуть.

— Паш, ты так надорвёшься, вечеринке не рад будешь.
— Причём тут вечеринка. Жара спадёт, — легче будет... Ты вот ляпнул, что я похож на дядю Федю...
— Да, недотёпистый, умишка кое в чём надо поднабраться.
— Я смотрю, ты больно шустрый, лезешь куда не следует.
— Ты, Паш, не бери в голову, считай, я пошутил.

Снова приступили к работе. Новые шпалы одна за другой ложились под рельсы. В Новопавловке прозвучал гудок, извещая о перерыве на обед, прогудел и после перерыва.

Загорелые, лоснящиеся от пота ребята продолжали работать.
— Вась, слетай домой, принеси молока — пить хочется!

Вася, ни слова не сказав, бросил лопату на междупутье и вихрем помчался домой. Через полчаса они уже сидели на новой шпале, разложив на другой ещё горячие пироги с черёмухой, и наливали из туеска холодное молоко.

— Вкусные пироги, — "уговаривая" их один за другим, говорил Павлик, — и молочко холодное, в самый раз по жаре.

Поев, опять приступили к делу. Уже бригада Якова закрыла инструмент в кладовой и разошлась по домам, а братья всё работали.

Впереди показалось озеро, прозванное Телятником. — Паш, смотри, озеро-то неказистое, а сколько про него наговорено, жуть одна.

— Это всё пошло, говорят, от бабки Марьи. Вроде бы она сама слышала ночью, как у озера Серьго Банников кричал: "Спасите, помогите!" — А утром его дома не оказалось.
По её науське решили: Серьго утоп. Всё дно исковыряли палками, так и не нашли его. Грех свалили на озеро.

Да ещё четыре года назад, после Рождества, на полнолуние девки решили гадать. Графене Доркиной выпало: встать посередине озера-Телятника, очертить себя головёшкой — кругом — и ждать, когда в полночь подойдёт молодой парень и будет ласково уговаривать её выйти из круга. Она должна молчать, только разглядывать его лицо. Если парень с бородкой, значит, будет жить богато.

Вот она и встала. Луна светила, далеко видно. Перед полночью услышала: кто-то рубит лес в Быковой пади. "Наверное, лесоруб станет суженым", — подумала Графена.
Стук прекратился. Она стоит, глаза вытаращила, сама себя  слушает, а сердце стучит и стучит, того и гляди — виски полопаются. На дворе мороз трескучий, а ей жарко, видать, от волнения. И вот видит: железную дорогу, где мы сейчас с тобой стоим, переходят три лохматые туши. Идут медленно, рычат, начали спускаться по снежному откосу.
"Вот те на, — подумала Графена, — ждала суженого, а тут три медведя, что делать?"
И как сиганёт сколь есть духу, не оглядываясь — только её и видели. Рядом с озером кочки, так она среди них и валенок оставила, метров семьсот бежала босая.

Павлик замолчал.

— А дальше что? — спросил Вася.

— Что дальше? Дальше, сказывают, она как угорелая залетела домой, упала без памяти. Два дня лежала с температурой, а к вечеру запихала в мешок пять кур и отнесла в лес. Говорят, чокнулась. Ты ж видишь, какая она ходит: с лицом красивым и с вывихом в голове.
А бабка Марья историю так подкрасила, что уже, оказывается, это лешие из лесу вышли, преобразившись. Вот всё и спихивают на озеро. Посгоняли в посёлок всяких Грешиловых, старых суеверов, понаговорят такого — волосы дыбом становятся, мурашки по телу бегают! Страшно ночью ходить мимо.

За разговором и работой ребята не заметили, как к ним подошёл отец.
— Хватит, сынки, — всю работу зараз не переделаете, и так целый день на жаре.

Закругляйтесь, больше дневной взрослой нормы исполнили.

Павлик с Васей переглянулись, промолчали.

— Инструменты, Павлик, спрячьте в траву, на откосе, а лапу возьмём домой.

Втроём они поменяли последнюю шпалу, спрятали инструменты.

— Мы, тять, на мотоцикл зарабатывали, — усмехнулся Вася.
— Я не против, закончим сенокос, заготовим лишку сена да за шпалы скопим деньги — и купим.
— Смекаешь, музыкант, — торжествовал Вася, — тятя зря на ветер слова не бросает!
— Ты раньше времени не веселись, — ответил Павлик, а то как цыганёнок: кобылу ещё не украл, а на жеребёнке ездит.
— Купим к осени, — поддержал отец Васю.

Ребята, закончив работу, стремглав бросились к Хилку. Павлик заскочил домой за тестом и через несколько минут они уже плескались в реке. Павлик, распластав руки, ноги, отдался течению реки. Потом наперегонки махнули до противоположного берега и обратно. Стоя по пояс в воде, обдали друг друга брызгами, подпрыгивая, смеясь и визжа от удовольствия. Проверили корчаги и остановились полюбоваться течением реки, залитой алым закатным солнцем. Вася взглянул на Павлика, оглядел его с ног до головы и будто невзначай произнёс:

— Смотрю, братик, на тебя, ты уже оперяться стал, взрослеешь.

Павлик только ответил:

— Да ну тебя, — и смущённо начал натягивать штаны.

С речки возвращались бодро, разговаривая и жестикулируя, будто и не было тяжёлого жаркого дня.

Дома они поговорили с сёстрами и братьями, поужинали, а потом Павлик пошёл к себе в амбар переодеваться.

— Устали, небось, — вздохнула мать.
— Да ничего, мам, свыкнемся, — ответил Вася торопясь, и пошёл выкатывать велосипед из сарая.

— Покатаюсь дотемна, — сказал он, наступая левой ногой на педаль. И через минуту уже затерялся в толпе ребятишек, игравших на улице.
А ещё через минуту на скамейке у забора раздалась музыка. Павлик первый раз во всеуслышание растянул меха на улице, играя вальс "Амурские волны". Музыка поплыла над уставшим за день трудовым посёлком, она бодрила, собирала молодёжь на поляну. Парни, девушки сходились на веселье. Танцы допоздна, а на рассвете самый сон. И тут тебя будят:

— Вставать пора!

Ой, как это трудно молодым...

Отец заглянул в амбар, посмотрел на спящих ребят, прижавшихся друг к другу, подумал: "Жалко будить, а надо. Работа ждёт".

Он кое-что прибрал по хозяйству и уже со двора громко позвал:

— Павлик, Вася, пора вставать!

Ребята не отозвались. Лишь повернулись на другой бок.

— Павлик, Вася, слышите, вставайте!
— Слышим, — раздалось из амбара.
— Я говорить боля не буду, вставайте, ещё громче сказал отец.

Минуты через две из амбара вышел Василий. Изгибаясь и щурясь, он сложил руки за головой, позёвывая, обратился к отцу:

— Как вставать не хочется, тять, мотоцикл бы отдал, чтоб маленько поспать.
— Когда мотоцикл будет — не отдашь, — ответил отец.
— Павлик, тебе сколько говорить? — уже строже прикрикнул отец.
— Счас, две минуты, — ответил тот.
— Наженихаются с вечеру до полночи, а потом буди их!
— Он, тять, не женихался, а играл. Он девок-то боится, как дядя Фёдор Банник. Тот всю жизнь бобылём ходит, на засов ночью запирается.
— То Федя, а мы другой породы. Придёт время, и он за юбками будет бегать, по себе знаю. А вот за тобой, Васька, не заржавеет.
— Я ж, тять, книги читаю! — потягиваясь, не унимался Василий.
— Ты бы получше ел, того и гляди рёбра из-под шкуры выскочат. Одни глазищи да чёрный чуб вихряется, тянешься, как полынь.
— Легче работать, тять.
— Пашка! — уже сердито крикнул отец.
— Всё, уже просыпаюсь, — протирая ладонью глаза, беззащитно позёвывая, ответил Павлик.

Мать, за чем-то вышедшая во двор, краем уха слышала весь разговор. Её наполнила жалость к детям. "И поспать-то в ранние годки не даём, с этой жизнью ничего не поспеваешь", — сама себе говорила она.

Наконец Павлик, почти не открывая глаз, обратился к Васе:

— Тесто возьми, сходим на Хилок.

И направился по тропинке к реке. Когда братья ушли проверять корчаги, мать обратилась к мужу:

— Ты, Прохор, маленько пожалей их, пускай подоле поспят утром, успеется работа, ещё сенокос впереди. Делаем из детей ломовиков.
— Я им враг, что ли... — будто оправдываясь, ответил Прохор, — мне тоже их жалко, но жизнь требует — куда денешься.
Через полчаса ребята, оживлённо разговаривая, вошли в избу, положили на стол улов:
— Жарь, мам, — приветливо сказал Василий.
Они позавтракали, поговорили с отцом, и уходя на работу, Павлик попросил:
— Мам, часа в два пущай Коля снесёт обед к лодкам. Мы с Васей окунёмся, свежее будем.
— Ладно, Павлик, только осторожнее с поездами, заработаетесь и не услышите.

— Услышим, мам, дядька Яков перед мостками сигнал "свисток" поставил. На шестом километре Лёнька с Осей тоже меняют шпалы. Услышим.
Солнце уже поднялось из-за Лазаревой горы, остывший за ночь воздух начал опять прогреваться. Жара постепенно нарастала. Как в хирургическом кабинете врачи попеременно меняют инструменты, так и у Павлика с Васей — целый день в руках: лопата, "лапа", лом, клещи, шпала, опять лом, подкладки, "костыли", молоток, лопата подборная, подштопка, скребок. И так целый день. Даже двенадцать дней, с утра до вечера, без выходных. Железная дорога одна, она для них — и труд, и радость, и надежда. Словом, кормилица. Перед обедом пошли на Хилок — встречать Колю с обедом. Вася вдруг вернулся к старому разговору:

— Паш, я чо-то маленько тогда не понял... Тот случай с Дарьиной дочкой... Куда девались медведи?

— Куда, куда — на кудыкину гору... Убежали домой.
— Как это "домой", у медведей свой дом что ли?

— Да нет, это Ваня Грешилов подслушал девичий разговор. Он под столом сидел, когда в комнате собрались девчата и давай обсуждать, что делать, как гадать. Вот и выпало Графене увидеть лицо своего суженого на озере. Ванька возьми да и расскажи Володьке, брату Графены, Мишке Иванову. И сам туда же. Вывернули шубы и стали "медведями". Когда вышли на линию, давай рычать.

Что б ты делал, если бы увидел трёх медведей? Они до лета молчали, а потом кто-то из них проговорился. Трое знают — узнают все. Только не вернёшь ей ум, так и ходит полоумная, замуж никто не берёт.

— А что им было, парням-то?
— Что? Володьку батька отлупил за сестру, на том и кончилось.
— До чего же девки растут затюканные... А ты чего-то, Паш, последние дни задумчивый, всё смотришь в землю, может, скучаешь?
— Перестань, Вась. Купайся.

Они искупнулись, отобедали и до самого заката солнца работали. Через два дня, после игр на поляне, молодёжь расходилась домой. На землю лился свет луны. Вокруг стояла нетронутая тишина. Где-то далеко на перекате журчала вода. У ограды на скамейке задержалась Катя. Павлик, проводив всех, хотел было уходить в амбар, но, увидев девушку, спросил:

— Ты что, заночевать здесь решила?
— Что-то не хочется спать, — ответила Катя и прилегла на стоящую рядом скамейку.

Ладонь левой руки она подложила под голову, правую ногу поставила на землю у скамейки, левую же вытянула по ней. Пола расклешённого платья, задранного чуть выше колен, свисала почти до земли.

— Тишина-то какая, — промолвила она, — даже собаки нигде не лают, угомонились. Паш, а Паш, тебе хочется спать?
— Завтра утром рано вставать, идти менять шпалы. А утром спать, знаешь, как хочется, всё бы отдал!
— И мне, Паш, тоже хочется, только не спать, тоже всё бы отдала.
— Чего тебе хочется? — недоумевал Павлик.
— Тебя хочется, — смело выпалила она. — Ты девку когда-нибудь пробовал?
— Не пробовал и не собираюсь, ты что придумала?
— А ты, Пашенька, спробуй, глядишь, понравится.
— Спятила! — посуровел Павлик.
— К себе приласкать хочу. Ты парень видный, сильный...

Павлик присел на другую скамейку, не зная, что и сказать. Он почему-то вспомнил бабку

Марью, которая наказывала им, парнишкам, не прикасаться к девкам до самых восемнадцати годов. Бабка говорила:
— У молодых девок есть особые захватки, зубатки.
"Сраму не оберёшься, и тятька наверняка убьёт из-за позору. Придумает же!" — стучало у него в голове. — "Вот окаянная!"
— Не, Кать, не соблазняй, я непонятливый.
— Ты несмышлёный, Паш, вот ты какой.

Она соскочила со скамейки, подбежала к нему. Павлик, вздрогнув, встал. Катя схватила его обеими руками за щёки, притянула к себе, раскрыла влажные пухлые губы и прильнула к его губам. Павлик только и успел промычать: м-м-м... С силой оттолкнул её от себя.

— Сдурела, что ли, губы чуть не откусила, — проговорил он, — дурёха!
— Чурка ты необтёсанная! — выкрикнула Катя, развернулась и побежала домой.

Дрожь охватила Павлика, испуганно стоял он ещё несколько минут, соображая, что произошло. Не дай Бог, узнает Вася, зубоскальства не оберёшься.
Долго не мог уснуть, обдумывая происшедшее. Вспоминал Васины слова: "Ты чурбоватый, как дядя Федя Банник".

Утром, как ни странно, Павлик мгновенно соскочил с постели после первого возгласа отца. Даже Вася удивился этому. Целый день работали молча. В пятницу — то же самое. Вася, заметив перемены в Павлике, вечером спросил:

— Ты что, Паш, молчишь, как сыч, посрамился с кем? Завтра на танцы, в Толбагу. Нинка соскучилась небось. Ты её, Паш, под руку-то пойдёшь провожать?

— Отстань ты, не до тебя. Сегодня корчаги сам проверь, я не пойду. В бане мыться буду.

Вася ничего не ответил, а про себя подумал: "С Пашкой что-то происходит".
На танцах молодёжь веселилась, как и прежде, духота стояла в зале. Под жаркими лучами солнца стены клуба нагревались и теперь отдавали тепло. Толик стал чаще объявлять перерывы, а потом и вовсе пляски выплеснулись на улицу у клуба. Нина подошла к Павлику:

— Давай станцуем вальс!
— Я, Нин, не привыкший, моё дело играть, вас всех веселить, — добродушно ответил он.
— А домой проводишь маленько? Поговорить хочется.
Павлик покосился на Нину и мгновенно вспомнил Катьку, на этот раз не пришедшую на танцы.
— Ладно, провожу.
Толик шепнул ему на ухо:
— Поговори с ней, проводи хотя бы до водокачки, мается девчонка.
Павлик кивнул. После танцев в клубе задержались Толик с Олей, ещё две девочки, два парня и Нина. Они весело смеялись, а на прощанье Толик сказал:
— До встречи, дружище!

Луна висела в безоблачном небе, проливая яркий свет на землю. Тропинку было видно отчётливо. Нина шла рядом. Она, как бы торопясь, рассказывала о себе, как закончила семь классов, а теперь поступает в педучилище в Петровске, как готовится к экзаменам и в августе поедет сдавать их. Ей очень понравились детновские ребята, особенно Уля, такая доверчивая, добродушная, простая. И он, Павлик, тоже понравился ей своей скромностью, знанием музыки, да и, что скрывать, своей внешностью.

— Ты, Паша, с девочками дружишь?
— Не-а. Да и зачем это? Успеется.
— А чему ты улыбаешься, Павлик?
— Да так, от удовольствия тебя слушать. К тому же ты — хорошенькая, — сказал он на прощанье и побежал догонять своих.

У мостика ребята ждали его.

— Ещё один наскитался, — проворчал Иван.

Елены не было до самого посёлка. Её провожал Гриша.

Незаметно пролетели двадцать дней. Только успели заменить шпалы, как подошла сенокосная пора.

В один из июньских вечеров Прохор Яковлевич, перекуривая, пригласил на завалинку сыновей:

— Завтра, сынки, начинаем косьбу. Покуда Яков будет на лугах делить сенокосы, вы станете косить в берёзовой пади. Нонче травка богатая, вовремя прошли дожди. Горошек в самом цвету. Много костяники, на косогорах — земляника, можно и жажду утолить. Литовки, "бабку" и отбойный молоток я подготовил, оселки положил в сумку. Грабли и вилы тоже готовы. Начнёте выхолащивать дальний бугор и левые косогоры, к концу дня и я подмогну.

Павлик вспомнил, как несколько лет назад отец учил его первой косьбе.

— Оселок повесишь на пояс в чехле, чтоб был всегда под рукой. Ширину прокоса бери на две длины литовки. Сам приучайся ступать посередине. Плечи держи прямо. На ровном месте пятку косы прижимай к земле, а нос держи чуть на весу, свободно. Старайся водить косу, не отрывая от земли, и прижимать её пятку, тогда прокос получится ровный, красивый. Ни в коем случае не пытайся косой рубить с плеча. Тогда прокос будет "стриженым".

Павлик, улыбаясь, вспомнил первые уроки, первые пробы. Сколько слёз, поту пролито, ладони в кровяных мазолях, а отец своё:

— Ничо, сынок, образуется, свыкнешься.
И вот он, Павлик, завтра возьмёт в руки литовку, уже "восьмёрку", и как заправский косарь, поплевав на ладони, профессионально пройдёт первый прокос по росе. "Раззудись плечо, размахнись рука".

Третий год косит и Василий. Младший брат Коля и сестра Люба будут граблями ворошить валки.

Утром, чуть свет, Прохор Яковлевич разбудил сыновей, благословил их на сенокосную страду, а сам собрался резать барана.

Мать собрала в узелок краюшку свежего хлеба, туесок молока.

— С Богом, сыночки, — перекрестив, пожелала им силы и здоровья.

Ребята взяли на плечи косы, сумку с принадлежностями для правки кос и через огород, по пастбищным лугам, направились к берёзовой пади.
Густой утренний туман, как молоком, залил кроны берёз. Тропинка извивалась между деревьями, вела к большому пригорку.

— Смотри, Паш, какая трава вымахала. Горошек весь в голубеньких листочках, как голубика на лужайках.
— Накосимся, падь большая. Завтра начнут луга делить — вот потеха будет! Кому слёзы, кому радость, луга ведь разные — где ровно, а где кочки.
Павлик выкосил траву вокруг корявой берёзы, разостлал её по земле:

— Здесь, Вась, расположимся. Наш табор будет в тенёчке. Начнём, пока солнце из-за гор не появится, разгонит туман. По холодку легче косить.
Он воткнул косовище в землю, стал править остриё. То же самое проделал и Вася.
Поплевав на ладони, Павлик сделал первый, второй, третий взмах и постепенно стал удаляться по прокосу.

Послышалась извечная, крестьянская, неизменная песнь косы: сю-у-фить, сю-у-фить. И так с рассвета до темноты — на всю сенокосную пору.

Густая трава, разбрасывая серебристую росу, укладывалась в толстый рыхлый валик. Пройдя метров девяносто, до самой горы, Павлик поточил косу и повернул обратно, уже под бугор. Вася шёл  за Павликом:

— Догоню, пятки обрежу!
С охотки ребята косили задорно, с хорошим настроением. Пройдя по два прокоса, Вася нагнулся к валку, прильнул к нему ухом и прошептал:
— Паш, слышу...
— Что слышишь?
— Едет новый мотоцикл, на нём с танцев возвращается чурбоватый, пластинки к патефону везёт, — и громко рассмеялся.
— Не зли меня, — сердито ответил Павлик.

— А злые — они, Паш, шибче косят! — Дня через три девки высыплют на луга сено грести, весело будет. Сколько девчат уже подоспело, ходят — кровь с молоком, тебе-то в самый раз за ними ухаживать, — не унимался Вася.

Незаметно рассеялся туман. В вышине запели жаворонки. Воздух на солнце быстро прогревался, высохла трава. Послышалось стрекотание кузнечиков. А косы по-прежнему пели: си-у-фить. Ребята, оставшись в одних трусах, продолжали косить. Высохшая трава косилась труднее, лёгкие влажные звуки стали сменяться звонким хрустом упруго прыгающих под лезвием косы стебельков. Перед полуднем Павлик, пройдя очередной прокос, сказал:

— Пока хватит, Вась, часа два-три отдохнём. В самую жару мужики не косят. Можно и вздремнуть.
— Ура! — весело прокричал Вася и сунул косу под валок.

Они сделали себе по лежаку из сена, перекусили и улеглись отдохнуть. Павлик тотчас же заснул, а Вася взял в зубы травинку, о чём-то размышлял. Минут через тридцать, свернувшись колачиком, и он мирно посапывал. Валки на солнце быстро начали жухнуть, сильнее запахло травой.

Ребята разоспались. Свежий воздух, аромат сена опьяняли, тишина убаюкивала. В пятом часу снова приступили к косьбе. Примерно через час с косой на плече к ним подошёл отец, обвёл взглядом поляну, довольно отметил:

— Молодцы, сынки! Валики толстые, увесистые.
Он встал на прокос первым и быстро стал удаляться от уставших ребят. Уже темнело, еле различались прокосы, когда отец объявил:

— На сегодня хватит. Завтра вы пойдёте косить, а я — на делёжку лугов.
По дороге домой Вася весело пропел:
— Где же ты, моя коробочка? Паш, опоздал ты сегодня на вечеринку. Гармошку-то в падь возьми, отсюда и будешь играть, услышат. Авось, и в падь прибегут!
— В субботу я всё одно пойду в Толбагу с ребятами, — заявил Павлик.
Отец промолчал.
— Тять, ему надо в Толбагу, — там его ждут, небось, соскучились.
Павлик укоризненно посмотрел на Васю, не сказав ни слова.
— Девок-то у нас своих хоть пруд пруди, — работящие, здоровые, красивые...
— Это, тять, кто как кому понравится, — не сдавался Вася, — для петуха все куры одинаковы, а для человека нет. Вон Катька Банничиха, красивая, телястая, а не может найти себе путёвого ухажёра.
— Ты, Васька, шибко понимающий растёшь, откель в тебе эта сноровка?
— Яблоко от яблони, тять, недалеко падает.

Так за разговором они в темноте вошли во двор. Посёлок засыпал перед большим сенокосом.

...По утреннему туману Павлик и Вася, засучив штаны, пошли по росистой траве в падь, взяв с собой собаку. Отец остался дома, помогал матери по хозяйству, дожидался девяти часов, пока сельчане соберутся за Лазаревом огородом, на краю луга.
— Будет вёдро, — сказал Прохор жене, — туман поднимается кверху.

В назначенное время сельчане собрались делить покос. Кроме хозяев, на поляне столпились любопытные, детвора. Делёжка покоса — и зрелище, и праздник.
— Значит так, — объявил бригадир Яков. — На каждую корову — по полосе, на коня — по две, на телка и козу дойную — по половине.

Толпа зашумела.
— А ежели моя коза даёт боле молока, чем корова, то как быть? — завопила бабка Марья.
— Таких коров у наших хозяев нету, — отвечал Яков, — по три подойника в день дают с коровы. А вон Бычиха, так по четыре в день надаивает, что ж ей добавлять полосу?
Марья временно успокоилась. Толпа с доводами бригадира согласилась.

— Каждая полоса, как и в прошлом годе, по семь саженей шириной. Скота не прибавилось и не убавилось, — зычно кричал Яков. — Прошу вытянуть по номеру за каждую полосу.
Поочерёдно сельчане подходили к шапке, вытаскивали свёрнутые бумажки. Прохор вытянул пять бумажек, отдал их Коле:

— Разверни, сынок, какие нумера?
— Шестой, девятый, одиннадцатый, семнадцатый, двадцать третий.
— Не теряй, сынок, запомни!

Бабка Марья, вытянув бумажку, развернула.
— Прохор, прочти, какой нумер-то. Я малограмотная.
Прохор Яковлевич поднёс к глазам бумажку, повертел её в руках:
— На-ка, сынок, назови, что-то мои глаза неважно видят.

Коля еле успевал называть номера полос подходивших к нему односельчан.
Яков сам вбил первый колышек, взял в руки сажень и начал отмерять полоски в сторону озера Телятника. Густая сочная трава путалась в ногах. Солнце, рассеяв туман, впилось лучами в просторные луга. Роса, испаряясь, лёгким туманом стелилась над цветастым ковром.

— Хоть бы кочки не попались, — идя следом за мужиками, ворчала бабка Марья.
Её повязанная цветным платком голова, щупленькое тело утопали в траве.

— Вот, чёрт, бугор попался, — недовольно ворчал Устин Лазарь, — низину бы, не повезло...
— В самый раз, хорошая полоска, — радостно воскликнула вдова Дарья, мать двоих детей. — Ещё б мужика покрепче найти, чтоб спомог покосить...
— Ты-то, Дарья, найдёшь, — глядя на её упитанное упругое тело, румяное лицо, — говорил Яков. — Не то, что бабка Марья. Хотя, может, она быстрее всех найдёт косаря за самогонку.

Двадцать третья полоска Прохора расположилась одной половиной на ровном месте, другой — ближе к Телятнику — на кочках. А Марьина полоса и вовсе кочкастая.

— О, Господи, — запричитала бабка Марья, — за что ж ты меня покарал? Такую награду приподнёс...
— За суеверие, — съязвил Иван Грешилов, — Бог, он видит, кого обидеть!
— Типун тебе на язык, слова-то какие говоришь, — возмутилась бабка Марья.
— На той стороне линии полоска лучше достанется, — успокаивал её Яков. — Отсель тебе,

Марья, ближе сено возить будет.
Марья, наконец, успокоилась. На отмеренных полосках зашевелился народ.
Начался большой сенокос.

— Трава выросла богатая, — возвращаясь домой, сказал Прохор.

Назавтра они втроём пошли на первую полоску.
Утренняя роса сизо-белой плёнкой стелилась на лугах. На рассвете Прохор и ребята подошли к колышку — началу полоски.

— Надо обкосить свои границы, — сказал отец.
Он ещё во время делёжки вбил угловой кол, который просматривался издалека.

— Зачинай прокос, — приказал отец Павлу. — Вася, за мной, вперёд!
Павлик прошёлся косой вдоль границы, резко развернул прокос поперёк полосы и уверенно замахал косой. Следом за ним двигался Вася. Густое разнотравье вперемешку с душистым клевером ложилось в валки.

— Сегодня махнуть полоску — можно и на полянку сходить, — не унимался Василий.
— А ты меньше разговаривай, глядишь — и махнём, — заметил Павел.

Подошедший отец взял любимую литовку — "девятку", играючи пошёл прокосом. Ребята старались не отставать, но у них не хватало сил. Через два прокоса отец догнал их:

— Уступайте, а то пятки оттяпаю, — он был в хорошем настроении.
В полдень все ушли домой — переждать жару, отбить косы. Ребята, пообедав, побежали в амбар. Отец под сараем, в тени, отбивал косы, нет-нет да поплёвывал на кончик молотка.

В четвёртом часу жара начала спадать. Косари вернулись на полоску.
— Сегодня положим травку в валки на этой полосе, завтра зачнём другую, — сказал отец.
Паша молча налегал на косу. Тело становилось шоколадным, потным, лоснилось на солнце.

...Солнце уже садилось за гору, когда ребята побежали к речке. Павлик, сбросив штаны, с разбега бултыхнулся в яму и с минуту находился под водой, не шевелясь. Вынырнув, он несколько раз взмахнул руками, ладонями подгоняя воду по течению:

— Благодать-то какая... Как хорошую музыку слушаешь.
Вася в это время вытаскивал на берег корчаги, вытряхивал чебаков. Они искупались, установили корчаги у самого берега в надежде на большую щуку.
Наскоро переодевшись, поев и взяв гармонь, Павлик пошёл на поляну, а Вася с книжкой направился в амбар:

—Скучаешь, Паш, по Толбаге-то?
— Да ну тебя, иди читай!
— Скучаешь, — заключил Вася, закрывая дверь в амбар.
Вскоре он услышал звуки гармошки: "Ой, полным-полна моя коробушка"
— Скучает, — вслух сказал Вася.

Как всегда на поляне собралась молодёжь, пели, танцевали. Расходились далеко за полночь, словно позабыв, что рано-рано утром по холодку надо идти косить. Молодость усталости не знает.

Прохор Яковлевич с сыновьями на рассвете двинулся ко второй полоске. К вечеру и её скосили.

— Сегодня вечеринки на поляне не будет, — заявил Павлик. — Зачнём третью полоску, легче будет косить, соседние уже скошены.
— Я не против, — ответил отец.
— Завтра суббота, тять, Толбага плачет, ждёт, — засмеялся Вася. — Штаны с рубахой уже наглажены. Ты, Паша, моршни вместо сапогов-то обул бы. Легче тикать от кавалеров будет.
— Книжки читаешь, а дураком петляешь по земле, — со злостью ответил Павел.
— Ты чего это вызверился, — заступился за Васю отец. — Станешь провожать чужую — ревноки набросятся, кулаки схочут почесать, по себе знаю.
— Не боюсь кулаков, — уверенно сказал Павлик, — у меня тоже не култышки.
— Что правда — то правда, мы выносливые, — ответил отец.
— Да ты мухи не обидишь, — вырвалось у Васи, — не то что кулаки чесать.
— Что вы пристали ко мне, косите! — И до самой темноты, пока виднелся прокос, мужики махали косами.

С хорошим настроением ребята утром приступили к косьбе.

— Сегодня Коля с Любой повернут валки, завтра можно будет грести сено и копнить, если погода не схудится, — говорил Василий, — вдвоём полоску придётся осиливать, тятя дежурит.

Бабка Бичурская, косившая рядом, с восхищением заметила:
— Как браво у вас получается, ребятки, как будто корова травку языком слизала. Вот бы мне таких за Ульку в зятья, сколько радости бы досталось!
— Хороший зять найдётся, вот только маненько Уля ещё подрастёт — и найдётся. Уля ваша красивая, добрая, смирная.
— Из детновских кого-нибудь в зятья. Спокойнее всё же. Дом бы свой срубил.
— Дом — это хорошо, — подхватил Вася, — своё хозяйство.
— Ты будто жениться собрался на Ульяне, коси, — оборвал Павлик, — молодой да ранний.

Через несколько минут ребята далеко обогнали бабку. Ближе к вечеру к ним подошла Лена Грешилова:

— Паш, собираемся сегодня?
— Как всегда.
— Понятно.

Она, подхватив грабли, отправилась домой.
Перед закатом солнца тепло встреченные детновские девчата и парни входили в клуб. Толик объявил по привычке:

— Исполняется вальс "Амурские волны".

Зал захлопал, оживились наблюдавшие за танцами. Лена с Гришей, прижавшись друг к другу, кружились в вальсе.

Катя и Иван на этот раз не пришли. Уля раза два станцевала с Ниной, и весь вечер они стояли рядом, о чём-то оживлённо разговаривая. Нина не отводила глаз от гармониста, а Павлик постоянно кивал ей, улыбался.

В перерыве к нему подошёл парень, нагнулся и прошептал на ухо:
— Не вздумай провожать Нинку, она занята, понял?

И отошёл в глубь зала. Павлик подумал: "Сухопарый — как сухой прут, раз вдарь — и переломится". Он спокойно продолжал играть.
— "Бессами мучо" — исполняется впервые.

Павлик выкладывался. Пальцы вот-вот отвалятся. Сколько было сил он держал темп музыки. Вот и последний аккорд. Оля подбежала к нему, поцеловала в щёку и воскликнула:

— Какой же ты, Павлик, молодец, умничка!

После танцев Толик спросил Павлика:
— Чем заниматься завтра будешь?
— У нас в посёлке сенокос. Завтра как роса высохнет — станем сено сгребать и копнить.
— Может, я к тебе приеду, подмогну.
— Смотри сам.

Толик с Олей пошли вперёд, а Павлик с Ниной приотстали.

— Как ты сегодня здорово играл, все восхищались!
— Что там, — ответил он, — игра как игра.
— Не говори: новый вальс, фокстрот — красотища... Я очень люблю музыку, — она посмотрела ему прямо в глаза. — И ты весь какой-то не такой, как все, таинственный...
"Чурбоватый", — подумал Павлик про себя и смутился. А вслух сказал:
— Какой я таинственный, такой же, как и другие парни, только музыку люблю.
— Нет, Павлик, ты особенный, не каждому дано такое. Тебе бы пойти на музыканта учиться.

— У меня другая задумка — стать машинистом. Смотришь с паровоза, а тебе навстречу шпалы, рельсы бегут, справа гора, лес, а слева луг, речка виляет вдоль дороги, деревни, люди приветствуют тебя, а ты летишь, летишь...
Павлик с Ниной по шпалам дошли до водокачки. Где-то вдалеке ещё слышались голоса, смех, гуляли пары. Вдруг они заметили: от водокачки отделились две тени и направились к ним.

— Паша, кто это такие? Не связывайся.
Зато Павлик хорошо понял "кто это" — тот парень, который предупреждал его в клубе. "Дружка прихватил, — подумал Павел, — один боится". Парни приближались.

— Нина, возьми гармошку и отойди чуть подальше.
Парни приблизились уже вплотную. Нина узнала их. Сначала обрадованно воскликнула:
— Так это Костя Прядин с Фёдором!
— Ты пока помолчи, — резко оборвал её Костя, — надо разобраться. Я тебя предупреждал, незваный...
— Нет, званый, — встала между ними Нина.
Костя левой рукой легко отодвинул её в сторону. Она подскочила к Фёдору, закричала:
— Не смейте его трогать, Толику скажу, вам обоим не сдобровать! — и вцепилась в рубашку Фёдора.

Кровь застучала в висках Павлика, он почувствовал неудержимый прилив сил и увидел, как Костин кулак приближается к его лицу. Павлик молниеносно сцепил запястье противника, резко рванул его влево и отшвырнул Костю от себя. Не ожидая такой реакции, тот споткнулся и упал на колени. Но тут же вскочил и набросился на Павлика.

— Ну, ещё? Получай, — и Павлик со всей силы ударил его в скулу. Костя упал навзничь.
А Нина всё не отпускала Фёдора, крепко держала своими маленькими ручками.
— Федя, не сотворяй греха, худо тебе станется...

...Гриша с Леной прогуливались по привокзальной улице и, наконец, вышли на шпалы, чтобы идти в Детное. Не доходя до водокачки, услышали голоса и возню.
— Дерутся, — произнёс Гриша и рванулся к месту драки.
Лена бежала следом за ним.

Тем временем Павлик подошёл к Нине, взял гармошку и, глядя в упор на Фёдора, сказал:
— А ты, прихвостень, получишь своё, но не от меня.
Подоспевший Гриша моментально сообразил, в чём дело. Он дал Фёдору пинка под зад, схватил Костю за грудки:

— Твоя затея? Глянь-ка, сморчки, что сотворили! Ты, Павлик, уж извини за наших недорослей...

Павлик и Нина дощли до её дома. Перед самой калиткой Нина сказала:
— А ты, оказывается, бесстрашный.
Они распрощались.

Паша, идя домой, странно улыбался. "Вот бы Вася услышал её слова".
Ранним утром они ушли косить двадцать третью полоску у озера Телятника.
— Руки отвиснут от этих кочек, — тяжело вздохнул Павлик. — Ты, Вась, иди на ровный участок, а на кочках я посшибаю траву.

На полоске бабки Марьи лежали уже поворошенные валки.
— Сегодня грести будет бабка, а всё плакалась.
— Самогонка всё сделала, — рассуждал Вася.

— Это правильно, — соглашался Павел, — не зря говорят, что деньги, самогонка и блат выше наркома. Так жизнь устроена. Бабка Марья и приноровилась за самогонку жизнь обеспечивать, а так-то с внучатами давно бы скопытилась.

Они разошлись на разные концы полоски. Павлик всё время держал косу на весу. Ноги петляли между кочек. Руки ныли. Суровели черты лица, твердел взгляд.

В последнее время Павлик всё больше впадал в задумчивость, стал молчалив. Но доверительнее, откровеннее становились его отношения с Васей и Толиком Федотовым. С Васей — потому как родной, преданный Павлику человек.

С Толиком же дружба развивалась и укреплялась с каждым днём. Как ровесников их сближала общность взглядов на жизнь.

Ощущение чего-то нового наполняло Павлика, оно было неразрывно связано с его расцветающей юностью. Всё чаще в Павле просыпалось неотступное желание видеть черноглазую смуглянку.

А солнце делало своё дело. Под его лучами окончательно растаял туман, висящий над лесом, подсохли валки. В воздухе зависли жаворонки, застрекотали в траве кузнечики. Знойный воздух плавно колыхался над лугами.

— Вась, хватит на сегодня косить, — прикинул Павлик, — видишь, Коля с Любой вышли на первую полосу, грабли несут, сейчас сгребать сено начнём.

Вася протёр травой литовку и, легко прыгая по кочкам, приблизился к Павлику, весело напевая:

— Пожалей, душа моя, зазнобушка, молодецкого плеча...
Он ещё прыгал по кочкам, когда ребята услышали рокот мотоцикла. Павлик узнал сидящего впереди Толика, а сзади сидела Нина. Через минуту-другую Толик заглушил мотор.

— Привет, дружище! — он протянул руку Павлику. — Встречайте гостей, — Толик кивнул в сторону Нины.
— Бог вам в помощь, и мы тоже, — она весело рассмеялась. — Мы в вашем распоряжении до самого вечера.

Павлик, Нина, Вася пошли мимо полосок соседей к своему участку, Толик сзади тарахтел на мотоцикле. Ватага ребят собралась на полоске. Павлик отозвал Любу в сторону:

— Любочка, дуй домой, расскажи матери, кто приехал помогать. Пусть она сварганит обед повкуснее, ну, там — картошку с мясом, груздочков достанет, квашеной капусты, пирогов, туесок холодного молока, поняла?
— Поняла, — ответила Люба.
— Принеси ещё одни грабли и вилы. Давай бегом.

Смех, шутки, шорох сена под вилами — всё слилось в единое действо, названное страдой.
Павлик прямо с рядков подбирал вилами сено и подносил к копне, остальные работали граблями, подчищая за ним рядки.

Ароматное, душистое, сухое, ещё зелёное сено забирало с собой тепло и укладывалось в копны, сохраняя в них лето.

Вскоре Люба принесла деревянные грабли, вилы, и уже Павлик с Толиком шли впереди, накалывая сено в валках. Ребята разделись до трусов, Нина осталась в голубом купальнике. На влажные от пота плечи сыпалось сухое сено, застревало в волосах. Ноги покрывались мелкими царапинами. Но ребята быстро справлялись с работой. У одной из копен Павлик придержал Нину за плечи, взял её на руки и, смеясь, подбросил. Она скрылась в сене. Все дружно засмеялись.

— Коля, а Коля, — шепнул Вася брату, — глянь, Павлик-то заигрывает с Ниной.
— Да так, балуются, — ответил Коля.

И Вася продолжал наблюдать. Павлик улыбался и всё старался оказаться поближе к Нине, и она не отходила от него.

"Эко, как выначивается, — думал Вася, глядя на Павлика, демонстрирующего свою взрослость и силу, — надо сказать Нине, чтобы почаще приезжала, скорее дело пойдёт".
На лугах росли копны. К обеду народу стало меньше: кто ушёл домой, а кто прилёг отдохнуть в тени, пережидая зной.

Пока Коля с Любой бегали за обедом, ребята закончили полоску и перешли на вторую. Они успели поставить три копны. Поднесли сена, расселись вокруг скатерти. На свежем воздухе аппетита не занимать. С обедом управились скоро. Вася, подгребая под себя сено, весело сказал:

— Опосля обеда — "наркомовский час".
— Мы сегодня сократим сон наполовину, — ответил Павлик, — лучше подольше побултыхаемся в Хилке.

Ребята улеглись у копен. Полуденный зной колыхал воздух.

— Павлик, смотри, смотри, вон на одном месте жаворонок завис и поёт, поёт! Наверное, всю жизнь в песнях...
— Не всю, — встрял в разговор Василий, — они ещё и птенчиков рожают, кормят, только что не обувают-не одевают, сами оперяются.

Павлик покосился на Васю, покачал головой:

— Эй ты, начитанный, птицы не рожают, а яйца несут.
—  А я и говорю, что яйца несут и птенцов рожают, — громко засмеялся Василий.
Толик тоже рассмеялся:
— Вася молодец, не сдаётся!

Перебросившись несколькими словами, они ненадолго задремали. И снова приступили к работе.

— Гуртом-то и батьку легче бить, — обронил Вася, заканчивая работу на второй делянке.
Солнце клонилось к западу. Жара постепенно начала спадать. Ребята по-прежнему трудились с подъёмом. Нина с подробностями рассказала Толику случай, который произошёл вечером, когда Павлик провожал её.
— Паш, — обратился к нему Толик, — ты уж извини наших толбагинских недорослей, они более не будут шалить. Сегодня утром я встретил Костю, он одумался.
— А, что было, то было, — ответил Павлик, — но я так думаю: бросил вызов, так один на один сходись, что получишь — всё твоё. Это, мужики, честнее, чем подставлять чью-то шею, подло это.
— Смотри, Нина-то былинка на вид, а как работает! — шепнул Вася.
Нина говорила меньше всех.
— Бабка Бичурская ищет работящего зятя из местных. Ульку хочет обженить. Уля добрая, красивая, работящая, нравится мне, но я ещё недоросток, — улыбнулся Вася, — рано мне ухаживать за ней. Пашке говорю: "Присмотрись к Ульке, соседи же, бабка и дом хочет построить молодым".
— Ну и что Павлик?
— А ничо, молчит, как сыч. Раз как-то ответил: "Не суйся не в своё дело". Вот я и не суюсь.
Нина ничего не сказала, но было видно, как её щёчки вспыхнули румянцем.
Копна за копной поднимались на полоске, и не только у них, но и на всём громадном лугу. Будет сено, значит, будет и молоко, сытая жизнь.

В седьмом часу ребята пошли на Хилок, перекатили мотоцикл через линию. — Толик, дай немного скатнуться, — попросил Вася.

— А ты сможешь?
— Смогу, я на велосипеде здорово катаюсь, а здесь сцепление — вон эта ручка, справа — газ, внизу — ножной тормоз, вот — ручной, а это рычаг переключения скоростей. Газ надо прибавлять помаленьку.
— Ну, ладно, садись.

Мотоцикл затарахтел по дороге. А ещё через несколько минут Павлик, Толик и Нина брызгали друг на друга водой. Нина держалась ближе к берегу. Павлик нырнул, подкрался к Нине. Она хотела отплыть, но не успела. Он встал, поднял Нину на руки.

— В воде ты совсем лёгонькая, — произнёс Павлик и неожиданно смутился.
Нина забултыхала ногами, вырвалась из его сильных, загорелых рук.
Они резвились в воде почти до самого заката. К берегу подкатил на мотоцикле довольный, улыбающийся Вася.

— День и ночь стану косить сено и просить тятьку купить мотоцикл. Да и Пашка будет ездить на нём в Толбагу к Нине на свидания.
— Вам мотоцикл нужен, — согласился Толик. — А что касается свиданий, то Паша и бегом быстрее мотоцикла прибежит.
— Ты, Толь, дождёшься, — проворчал Павлик. — Схлопочешь у меня.
Нина надевала платье, молчала и, улыбаясь, поглядывала на Васю.
— Сегодня на поляне танцев не будет, — категорически заявил Вася, — Пашка сразу заснёт.

Прощаясь, Нина подошла к Васе, взяла его за плечи и заглянула в глаза:

— Какой ты хороший! Спасибо тебе!
— Я за ним присмотрю, не сомневайся, в субботу будет на танцах, как штык.

И первым пошёл от речки, запев: "Как завидит черноокую, Павлик сено всё продаст".

— Он у вас поэтом, наверное, станет, — задумчиво сказала Нина.
— Книжек много читает, стихи учит, в школе первый по русскому языку и литературе, — ответил Павлик. — Молодой да ранний.
— Во семья, Нина! — вторгся в разговор Толик, — музыканты, поэты, лесорубы, плотники, рыбаки, косари, шпалотёсы — всё умеют.
— В жизни всё сгодится, — ответил Павлик.
— Вот только танцоров из них пока не выходит, — глядя на Павлика, улыбнулась Нина.
— Со временем и это получится, — твёрдо сказал Толик.

Они с Павликом переглянулись, а Нина на прощанье подала руку:

— До наших встреч!

Мотоцикл с рёвом рванулся с места. Павлик остался на берегу один. Прижавшись друг к другу, на цепях дремали лодки, выпрыгивали из воды рыбы, сумрак медленно опускался на землю. Павлик вспомнил Васины слова:

— О, Хилок, мой бурливый,
Куда же ты течёшь?
Течением строптивым...
Себя, гляди, сорвёшь...

Он развернулся и медленно направился в свой амбар. В мыслях "прокручивал" прожитый день. Усталость разбегалась по телу. Вася уже спал, безмятежно улыбаясь.

...Через три дня опять делили покосы — за линией. Коля с отцом забивали колышки. Бабка Марья, крестясь, молилась Богу, чтобы он помог ей выбрать полоску получше. На этот раз ей отметили участок рядом с самой вершиной бугра. Её соседкой оказалась Дора — на самой вершине расположилась её полоска.

— Бабка Марья, давай махнёмся полосками!
— Зачем это тебе надо?
— Это тебе надо, с вершины всё видно будет, да и люди скажут: вон наша бабка-колдунья косит!
— Ты, Дора, Бога побойся, богохульница ты лупастая! На гриве трава реже, грех старую обманывать!
— Ты бы, бабушка, самогонкой по-соседски угостила б, выпить хочется.
— Двери у меня всегда открыты, приходи, упою, завтра новопавловские мужики ко мне спожалуют косить. Глядишь, какого-нибудь хахаля и подхватишь!
— За мной не заржавеет, вдовье дело. Приглянется — и соглашусь. Ты кого-нибудь из них приворожи ко мне! Только не пьяницу...
— Не пьяницы, они при жёнах живут. Взять хоть твоего Григория: красавец-мужик был, залюбуешься, чёртова шахта сгубила... О, Господи, Господи, оставил двух маленьких деток!

Дора как-то сразу  сникла, отвернулась, вытерла платком глаза и уже на полном серьёзе обратилась к Коле Ермилову:

— Забей, Колюша, и мой колышек, завтра выйду косить.

Погода сжалилась над детновскими. Солнце грело землю весь июнь, июль. В селе торопились заготовить сено. Кому мало было — иди коси в березняках, за Хилком, у Кузнецова озера. Только сил не жалей!

Павлик и Вася всю неделю уходили на сенокос чуть свет и затемно возвращались. Копны росли и росли. Вечерами на поляне уже не слышалась музыка, молодёжь понимала: не до гулянья.

Отец часто повторял:
— Сынки, день год кормит, надо косить!

Ребята не спорили, никуда не отпрашивались. Втянулись в работу и Коля с Любой. Как только высыхала роса, они брали грабли и по жаре ворочали валки. Мать, провожая детей на сенокос, каждый раз напоминала:

— Кепчонки-то взяли? Головы берегите от солнца, не приведи Господи солнечный удар!
Она боялась за детей ещё и потому, что недавний случай, происшедший с дедом Устином на сенокосе, потряс весь посёлок. Утром он косил, а к обеду начал грести сено. Лысую голову от солнца не укрыл, перегрелся и упал без сознания. Поблизости никого не было. Так на сенокосе и помер. Бабка Лазариха ругала Устина, уже мёртвого:

— Сколько раз говорила тебе, возьми панаму, как же без неё! Вот и доигрался, старый дурень, дорогой мой Устинушка, оставил меня одну...

С тех пор сельчане старались хоть как-то укрываться от солнца, от зноя.
Откосившись на пойменных лугах, Павлик с Васей перешли в любимую падь под берёзами. Отсюда открывалась панорама долины Хилка, родного посёлка и лугов, усыпанных копнами.  Голубая гладь реки постоянно манила ребят прохладой, чистотой горной воды.

Часто Вася повторял:
— Скупнуться бы, Паш, а? Корчаги проверить, глядишь — щуки попадутся.
— Успеется, — отвечал Пвлик, — на закате искупаемся.

В самую жару они отдыхали не более часа. До высыхания росы косили, в обед ворошили валки, а с обеда гребли сено, складывали копны. К обеду приходили Коля с Любой, помогали. Вечером, до заката солнца — опять косьба. Косы и грабли ребята прятали под валки. Выходя из пади, они остановились на пригорке:

— Паш, сколько копен! Все рядышком стоят, не видно ведь ночью — так и увезут чужую...
— Хоть и сосланный народ у нас живёт, но цену чужого труда знает. Сегодня ты у меня, завтра — я, что получится? Война. Из-за чужой копёшки позору не оберёшься. Травы везде сплошь, только коси поспевай. Не только травы, но и костяники вдосталь, завтра в жару пройдёмся вверх по ручью, соберём.

— Паш, как же так: ключ бежит из-под камней метров двести и опять же под камни прячется, интересно...
— У земли много всяких жил, каждая течёт в одном направлении — в океан, так и у человека кровь по жилочкам течёт к сердцу. Так природа устроена, не изменишь.

Уже совсем стемнело, когда ребята вернулись домой с уловом. Есть не хотелось. Усталость брала своё, хоть не подавали вида.

— Завтра, Павлик, подмогнёте косить Марусе Михиенчихе, она придёт часам к десяти, вам обед принесёт, из дому можно не брать, — объявил отец.
Павлик ничего не ответил. Вася тоже промолчал, только когда уходил в амбар, пропел потихоньку:

— Цены он просил немалые,

Ох, Маруся, не скупись!

Всю неделю Павлик с Васей ложились спать с наступлением темноты и, отдохнув за ночь, сами стали прсыпаться рано утром. Через час после того, как пропел первый  петух, они уже были на ногах. Потянулись, походили по двору, погладили Волчка, попили молока.

— Марусину — так Марусину, пойдём, Вася.

Отец был на дежурстве, мать хлопотала по дому. Туман лёг росой на траву. Ребята, засучив штаны выше колен, взяли в руки моршни и отправились босиком в родную падь. Через полчаса послышалось пение кос: ти-у-фить, ти-у-фить, и так до самого обеда, с короткой передышкой после длинного прокоса.

Часам к десяти, когда рассеялся туман,  с узелком в руках и косой на плече подошла тётка

Маруся, дородная женщина с острозаточенным носом.

— Доброго утра, хлопче! Як косится?
— Разве не видно по прокосам? — вопросом на вопрос ответил Вася.
— Вижу, стараетесь. Трошки подмогнёте ещё завтра и в субботу с воскресеньем, а там уж я потихоньку сама покошу.
— А чего вам Петро не пришёл косить? — спросил Вася, — он здоровее Павлика, и на каникулах...
— Да по хозяйству справляется, — уклончиво ответила Маруся.

До самого обеда они не разговаривали. И она почувствовала их неприязнь, отошла на другие прокосы. Время уже перевалило за полдень, а они косили и косили.

— Что-то есть захотелось, — шёпотом произнёс Василий.
— Стерпим, завтра Коля принесёт еды.

Маруся будто услышала, сунула косу под валок, у берёзки на сене разложила содержимое узелка: пригоршни две отварного риса, три кусочка хлеба, на которых бельмом на глазу светились кусочки сала. Вот и весь обед. Ребята в три-четыре жевка проглотили угощение, и Вася, засмеявшись, сказал своё традиционное:

— После сытного обеда — "наркомовский час".
Они прилегли в тени под берёзой.

— Жамбура — да и только, — выпалил Вася.
Полежали молча. Вечером после косьбы Вася подошёл к тётке Марусе:
— У нас много скопилось сена, в воскресенье надо грести, да ещё гости приедут, вы уж не обессудьте...

Павлик промолчал.

— Ладно, я с отцом вашим погутарю, — ответила Маруся.

Дома за ужином, уплетая картошку в мундирах с молоком, Вася жаловался отцу:
— Скопидомка несусветная, вот она кто!

Отец молчал. Он таких слов отродясь не понимал, удивлённо смотрел на Васю, а тот продолжал:

— Мы в воскресенье на неё батрачить не станем. Пущай она своих лоботрясов, Петьку да

Грицка, с граблями за узду ведёт.

Ребята ушли спать в амбар.
— Чо они так невзлюбили Марусю? — спросил Прохор жену.
— Чо, чо! Устали ребята на свой рот работать, а тут батрачить на чужого заставляют, подавно зло возьмёт. Своих-то детей холят...
— Сам Михиенко просил помочь, — будто оправдываясь, говорил Прохор.
— А свои жеребчики жируют, выламываются, что, грести не смогут?
— Ладно, пущай будет по-ихнему.

Завтра опять рано вставать, по росе идти в падь, снова слушать пение косы: ти-у-фить.

Вася подошёл к матери и, чтобы не услышал Павлик, прошептал:

— Сегодня Коля с Любой придут ворошить сено, пусть обед прихватят.
— Дак вас Маруся кормить в обед будет, — всполошилась мать.
— Жменьку сухого риса и кусочек хлеба со шкваркой сала — вот и всё. Опосля такого обеда кишки к спине присохнут на третьем прокосе, курица — и та за день больше клюёт.
— Пошлю, Васенька. И сливочек холодненьких принесут в туеске, я скопила.
— Эта жамбура — Маруся — пусть сама рисовые зёрнышки клюёт!
— Вы уж, сынки,  не конфузьте её, два дня ещё подмогните, а там видно будет. Какие ни есть, а друзья всё же; Лёня-то Михиенко добрый, нежадный, для Прохора ничего не жалеет.

И ничего вроде не сказала мать, а было в её тоне такое, что нельзя было перечить ей. И что-то такое, что не измеряется одним днём. Доброта? Жалость? Душевная отзывчивость?
 Вася в знак согласия кивнул головой. До прихода Маруси парни махнули по-доброму десятку прокосов. Она, поздоровавшись, поставила в тени узелок, ушла косить на другую сторону делянки.

Густая трава, залитая росой, с нежными цветочками горошка мягко ложилась в валки.
— "Пятку" получше прижимай, — сказал Павлик. Видать, вспомнил первые уроки отца. Прокосы смотрелись чистыми, ровными.

Под вечер пришла тётка Маруся. Павлик заметил, как от усталости у неё дрожит рука. Она уродуется одна, а её "барчуки" дома.

Всё это — и тётка Маруся со своими зёрнышками и тонкими шкварками, и приевшиеся за сезон прокосы, и предрассветный туман, и косы за плечами останутся навсегда на дне их памяти. В дальнейшем об этом скажет Вася:

— Что год во времени Вселенной?

Он пролетит, как миг во сне.

Да, скажет, но пока в обед — жменька риса и уже кусочек мяса, а в "наркомовский" час — холодные сливки с пирогами с черёмухой и по два крутых яйца. Может это заметила и остроносая тётка Маруся, но в ней пробудились угрызения совести. В субботу она принесла наваристого борща, кусок сала, отварную баранину и сладкий напиток, чашки, ложки и острый нож. В трапезе участвовал и Прохор Яковлевич, пришедший помочь своим после дежурства. В "наркомовский" час прилегли на сено. Павлик сказал отцу:

— Тять, поберёг бы себя, не досыпаешь, ночь на работе, а днём с нами вместе уродуешься...

— Что поделаешь, сынок, орава-то вон какая, летний день год кормит, — и через несколько секунд захрапел.
— Много нас тятя нарожал, — держа травинку во рту, опершись на подбородок, прошептал Вася. — Мамка опять вспухла. Скоро надо будет бежать за бабкой Паничихой, принимать роды. Это уже тринадцатый... Правда, троих схоронили. Скорей бы, Паш, подрасти — я бы на Ульке женился.
— Какой ты скороспелый, — задумчиво ответил Павлик. — Соснёшь, Вась?
— Не-а, не хочется что-то...
— А я часок подремлю, сегодня в Толбагу надо пойти.
Павлик отвернулся и замолчал.

— В Толбагу надо, соскучился, — бурчал Вася.

Он встал, взял туесок, пошёл собирать костянику. Малышам гостинцев из лесу принести.
К вечеру Павлик ушёл домой пораньше. Прохор Яковлевич, тётка Маруся и Вася остались косить допоздна. Без Павлика Вася скучал, нехотя разговаривал, молча сходил на Хилок, искупался, проверил корчаги.

А Павлик с ребятами в это время, наяривая частушки, проходил мимо казарм. Бабка Марья вышла за калитку, оперлась плечом о заплот, слушала. Проводив взглядом молодёжь, скрылась за калиткой.

— А ведь и мы ж такими были, как время идёт! — вздыхала бабка Марья и начинала вспоминать свои молодые годы.
У каждого своя судьба, непохожая на других.

За Юрченковой горой ребята разделились на группы. Впереди по шпалам шли Павлик, Лена, Уля и ещё человека три. Ваня и Лёня приотстали. Катя уже в который раз не пошла в Толбагу. Она с девчатами постарше переметнулась ходить в Новопавловку.

Незаметно дошли до клуба. Детновских дружно встретили. Павлика усадили на знакомый стул. Около него стояли Толик, Оля и Нина. Через несколько минут его окружение растворилось танцующими парами. Вальсы, танго, фокстроты, пляски, после перерыва — "дамский" танец. Павлик заиграл свой любимый "Тихий вальс". Лена пригласила Гришу, Уля — Ивана, но тот поначалу сопротивлялся:

— Не позорь, Улька, не позорь, сраму не оберёшься, — шептал ей Иван, а она его за руку тянула в круг.
— Научишься... Мы потихоньку, — не унималась она.
— Ноги-то оттопчу, — сопротивлялся Иван.
— Не оттопчешь. Мы помаленьку.

Они, не кружась, топтались посередине зала. Нина пригласила Лёню, двоюродного брата Павлика. Они оживлённо обсуждали предстоящий учебный год в педучилище: оказалось, что Нине через несколько дней надо ехать сдавать вступительные экзамены, а она очень волнуется, хотя школу закончила на одни пятёрки.

— Сдашь, — уверенно сказал Лёня, — раз горишь желанием учиться — значит сдашь.

Перед окончанием танцев Толик подошёл к Павлику:

— Завтра, дружище, жди нас с Ниной в гости в Васиной пади.
— Почему в Васиной?
— Так Нина сказала, спроси у неё.
— У тебя ж своей работы дома, наверное, хоть одбавляй!
— Нет, мы с Ниной и Олей пролетарии: скотину, кроме кур, не держим, да по собаке у калиток — вот и всё хозяйство. На огороде отец с матерью справляются. Картошку копать в сентябре. Так что время есть. У Нины отец работает начальником заготконторы, так они в огороде сажают самую малость.
— Гляди сам... Будем с Васей рады.

Провожая Нину, Павлик больше слушал её. Она говорила о предстоящем отъезде, об экзаменах, о том, что Лёня её познакомит со своими друзьями, что она будет часто писать письма, о том, что Вася по-настоящему любит его, Павлика.

Павлик слушал Нину, любуясь её чистосердечностью, откровенностью. Прощаясь, он хотел обнять её, но не посмел. И вот уже Нина скрылась за калиткой. Павлик шагнул в темноту. Перед Юрченковой горой ему встретился Гриша, првожавший Лену. Они обменялись несколькими словами и замолчали. В тишине было слышно как на середине Хилка звучно плеснулась рыба.

— Таймень играет, — сказал Гриша.

Павлик на цыпочках подошёл к своей постели. И долго ещё не мог заснуть. Мысли о прошедшем дне, о Нине, о предстоящей разлуке лезли в голову, обгоняя одна другую. "Скоро рассвет, — подумал Павлик, — первые петухи уже пропели".
Не успел он разоспаться, как со двора раздалось:

— Сынки, пора вставать!

Отец и мать были уже на ногах. Светало. Павлик поднялся резвее брата.
— Вась, вставай, скоро обед подойдёт, — пошутил он.
— А, это ты, петух полуночный, сам не спишь и другим не даёшь!
— Тятя будит, — ответил Павлик.
Хлопнула дверь в избу. Со двора опять послышалось:
— Ну, встали?

Тишина. Отец пробурчал:

— Разбудить — одна беда, набегаются, а потом хоть водой отливай!

Он открыл дверь в амбар. И первое, что увидел: на крышке погреба стояла крынка из-под молока. Ребят не было.

— Ушли на покос, — войдя в избу, как-то виновато заговорил Прохор.
— Хошь в воскресенье дал бы им подольше поспать, так измотались, спасу нет, с утра до ночи одно и то же.
— Скоро шишковать будем, а там и картошка подоспеет — тоже работы вдосталь... такая наша жизнь, не одно так другое, только успевай — ломи да ломи, как лошади. Дней десять ещё помашем руками на сенокосе, лишку заготовим, шахтёрам продадим. Мишка Шолох уже спрашивал.
— По радио передали, с понедельника дождь ожидается, какое-то давление падает.
— Тогда сегодня всех — на сгрёбку сена, Любу пораньше отправляй. Я тоже Марусе подмогну, неудобно как-то, когда, глядишь, и Лёня выручит в чём-то. А косить по дождю можно, дождевики наденем.
Ребята, засучив штанины, босиком шли в падь.
— Сегодня туман гуще, — заметил Вася, — в пяти метрах ничего не видать.
— Разгонится, — ответил Павлик.
— Давай начнём обкашивать северный загривок, там трава ещё гуще и горошка больше.

Павлик молча слушал Васю, а про себя думал: "Откуда в Васе эта чуткая, нежная любовь к природе, к жизни, и никогда он не унывает! Может, ещё не пережил чего-то страшного, обманного, не терял веру в справедливость? Я тоже ничего ещё по-настоящему не пережил, а вот не такой, как Вася. От одной матери родились и росли вместе, а во многом разные".
Густой туман оседал на землю, трава ещё обильнее покрывалась росой.

— К дождю, — сказал Павлик, точа косу, — раз туман к земле, изменится погода, да и вороньё начало каркать, надо торопиться сегодня сгрести накошенное.
И неожиданно, вспомнив материнское доброе лицо, сказал:

— У Михиенчихи-то, смотри, сколько рядов навалили, одна не справится. Пускай на неё побатрачат Коля с Любой. И отец наверняка подмогнёт ей.

Ребята косили почти до обеда.

— Обещал Толик приехать.
— С Нинкой?
— Откуда мне знать...
— Знаю, по тебе вижу, целый час голову воротишь на посёлок, прислушиваешься.

Павлик промолчал. Вася первым уловил рокот мотора.

— Едут!

Павлик на мгновение замер, тоже прислушался.

— Точно, едут.
— Попался, — засмеялся Вася, — ты сказал "едут" — значит, вдвоём. А ты видел, Паш, как Нина обнимает Толика за живот, когда садится на мотоцикл?
— Упасть боится.
— Ну, я и говорю, чтоб не упасть.
— Надо было матери сказать, она бы обед сготовила, гости всё же.
— Мы с мамой ещё с вечера об этом толковали, — спокойно ответил Вася, — Любочка задержится малость и принесёт.

Рокот мотора нарастал. Павлик готовил грабли, вилы. Вася с мальчишеской завистью наблюдал за приближающимся мотоциклом.

— Паш, как я хочу такой же! Др-р-р, сел — поехал!
— Ох, и фантазёр же ты, Вась, с тобой не соскучишься.

Мотоцикл остановился у берёзки.

— Привет победителям жары и зноя! Встречайте лучших специалистов по приготовлению жареного гуся, начинённого...
— Толик, помолчи, за обедом сами увидят...

Нина поставила у берёзы сумку, поправила на голове панаму.

— Ого, сколько накосили, стахановцы!
— Это ещё мало, — отмахнулся Вася, — с понедельника начнём на мотоцикл косить, правда, Павлик?

Они коротко поговорили о прошедшей неделе, о сенокосе.

— Дней через десять будем заканчивать, к августу застогуем всё сено. А дальше заготовим на зиму дров — и айда на хребет шишковать, — делился планами Павлик, — работы по хозяйству невпроворот, успевай только поворачиваться.
— Вася, откуда начинать грести, показывай.
— Пойдём со мной, бери грабли.

Они побежали к дальним прокосам.

— Как замечательно! Лучше запаха в природе, наверное, нету, — восторгалась Нина.
Она подняла голову, закрыла глаза, носом втянула пьянящий воздух.
Павлик с Толиком, как прежде, подбирали сено вилами, ставили копны. Вскоре подошёл Коля — не захотел грести у Маруси, а часа через полтора с двумя сумками пришла Люба. Ребята работали дружно.

— Мы вот сгребли молодой шиповник, ведь корова поколет язык, — обратился к братьям Коля.
— Не поколет, на то она и корова. У неё язык — как у тебя руки, всё переберёт. Ты же ешь костлявых чебаков, или карасей, а кости оставляешь. Так и корова оставляет шиповник и всякие лесные палочки.
Нина с интересом слушала Васю.
— Вась, а Вась, если ты всё знаешь, скажи, что такое любовь? — спросил Коля.
— Чего-чего, любовь? Ух ты, мокрёныш, о чём заговорил! Павлика спроси или Ульку, она всё про любовь долдонит. Они уже взрослые, начинают понимать в этом деле толк.
Вася искоса взглянул на Нину. Она повернула голову, как будто не слушала, а сама, затаив дыхание, вся сосредоточилась на разговоре. Её щёки загорелись румянцем.
— Я тебя понарошку спросил, а ты — "иди к Пашке"...

Вася перевёл разговор на другое:

Приступила ворочать рядочки она,
Отдавая работе все силы — сполна.

— Ты откуда это вычитал, Вася? — спросила Нина.
— Да так, в голову пришло.
— Я смотрю, ты стихи любишь?
— Как тебе сказать ... училка заставляет, не знаешь - "двойка". Вот и приходится учить.
Нина радовалась этой откровенности братьев.

"Они ещё не умеют скрывать свои чувства, такие добродушные, непривередливые ребята," — думала о них Нина. Но сама немножко нервничала: "Что-то Вася всё чаще говорит про Улю. О её любви к Павлику. Если один человек нравится другому, что ж, это любовь?" Такие мысли метались в её голове.

Получилось так, что Павлик с Толиком до обеда работали поодаль от остальных ребят. У них свои разговоры.

— Всё жизнь не будешь крутить в клубе кино, организовывать вечера отдыха, — делился с другом Толя. — Я списался с педучилищем, и мне обещают работу культорга, а заодно стану учиться на третьем курсе физмата. У меня в Петровске живет сестра, вот и приеду к ней на два года. В клубе останется Оля, толковая девушка. Закончу педучилище — приеду сюда же преподавать математику. А Нину, если она поступит, буду оберегать. Таких девчонок мало.

Павлик слушал Толика молча.

— На обед! — закричал Вася.

Они бросили вилы и пошли к ребятам.

Под берёзой, в центре самодельного стола, красовался ещё тёплый золотистый гусь.

— Сейчас мы его разделаем, — улыбнулась Нина.
Она стала нарезать мясо. Запах печёных яблок, вперемешку с черёмухой и изюмом, плыл в воздухе. Она на куски разрезала гуся.
— Пальчики оближешь, — не удержался Вася.
— А мне можно яблоко? — глядя жадными глазёнками на гуся, стеснительно попросил Коля.

Нина ловко хозяйничала.

— Какое молоко вкусное, холодненькое, — сказал Толик, довольно хлопая себя по животу.
— " Наркомовский" час, — объявил Вася. — Нина, пусть они отдохнут, а мы с тобой сходим на ключ, костяники поищем.

Нина обрадовалась и взяла котелок из-под супа. Вася — туесок. Смеясь, побежали они в распадок. Павлик посмотрел им вслед.

— Давай, Толик, соснём часок.

Толик согласился и через минуту-две они уже спали непробудным сном. Вася с Ниной поднимались по ключу вверх, пробираясь среди округлых валунов, покрытых тонким слоем сизо-зелёного мха.

Вода — чистая, как слеза, вытекала из-под отвесной каменной глыбы, журчала по камешкам, виляя между валунами, внезапно исчезала в ращелинах.

Костяника в траве казалась рубиновыми украшениями. От ручья веяло прохладой. Высокие ели, вперемешку с соснами, смотрели сверху на этот оазис, как бы охраняя его дикую красоту и чистоту. Нина, медленно поднимаясь, собирала ягоды.

— Красотища-то какая, я такой не видала!
— Распадок как распадок, таких много. Только беречь их надо — они же беззащитны перед человеком.

Примерно через час они вернулись к Павлику с Толиком. Те крепко спали. Коля ушёл провожать отца на делянку, где тётка Маруся с мужем сгребали сено. Вася не стал будить Павлика.

— Пусть поспят. Девчонки выносливее парней.
Нина с Васей стали сгребать валки.
— Солнце прячется за облаками, может, дождь пойдёт. Пусть промочит землю, картошка нальётся, — по-взрослому рассуждал Вася.
— Но сену повредит дождь, — засомневалась Нина.
— Недолгий дождь не повредит. Сегодня люди всё сено высохшее сгребли, а в дождь можно и косить... Надо Павлика будить. Вставай, блудливый молодец, ругается уже отец ...
Подойдя к спящему, Вася пощекотал его за пятку. Павлик резко отдёрнул ногу и тотчас вскочил.

Трудовой день постепенно угасал. Ребята закончили стоговать сено, собрались идти на Хилок. Толик заметил, что Вася крутится возле мотоцикла: "Хочется парню покататься, аж глаза горят!"

— Вася, садись и езжай к Хилку, а мы пройдёмся пешком.
Через несколько секунд мотоцикл уже вилял по тропинке, позади Васи сидел Коля, обняв брата за живот. Отец, увидев сидящих на мотоцикле сыновей, сказал Лёне Михиенко: "Надо покупать, не отстанут, Васька первый надоест".

Накупавшись на закате солнца, ребята распрощались. Нина перед отъездом подала

Павлику руку и, глядя в его усталые грустные глаза, сказала:
— До встречи, Павлик, не поминай лихом!
— Скажи, Вася, встречи всё же  лучше расставаний.

Они пошли домой.

В ночь пошёл дождь, он неторопливо стучал по крыше. Под шелест дождя хорошо спится. Впервые за многие дни во дворе Прохора стояла тишина. Хозяин ушёл на дежурство. Мать, не нарушая тишины, выгнала скот на пастбище. Даже пастух Ермилка не кричал, как обычно, не щёлкал длинным бичом, понимая: люди отдыхают от тяжёлых сенокосных дней.
Дождь не переставал. Даже собаки, начинающие перебранку по утрам, и те притихли, попрятались по конурам.

Аграфена разожгла в летней кухне печь, стала готовить завтрак детворе. Шутейное ли дело: начистить ведерный чугунок картошки  ( и так — два раза в день ), трижды подоить коров, накормить скот, прибраться, кое-что надо пошить детишкам — с утра до поздней ночи на ногах. А тут ещё прибавка — малыш по ночам уже тарабанит ножками о стенки живота, просится на белый свет. Одна большая радость — растут дети, помощники, глядишь, к старости надёжная подмога будет, куском хлеба не обидят.

Как и заведено в больших семьях, старшие приглядывали за младшими, нянчили их, кормили. И одежонка, какая не истрепалась, передавалась братьям и сёстрам, носили до последних заплат. Жадность, эгоизм, как правило, обходили стороной большие семьи. Забота друг о друге становилась главной чертой характера. Если чему-то и завидовали, то молча, без особых требований к родителям.

Павлик с Васей спали почти до обеда. В избе уже давно повставали братья, сёстры, но они старались вести себя как можно тише. Мать нет-нет да шикала на них:

— Дайте Павлику с Васей поспать, они кормильцы наши!
Ребята на время успокаивались.

— Ранний гость до обеда, — выйдя во двор, тихо проговорила Аграфена.
Она посмотрела на восток, на Лазареву гору. Дождь постепенно стал утихать. Песчаная земля пропитывалась влагой. " Картошка пойдёт, — довольно улыбнулась Аграфена. — И травку смочит, легче косить будет. Воздух прочистит".
Захлопали двери, заскрипели калитки, ворота, залаяли собаки. Посёлок входил в обычный трудовой день. Послышались голоса на улице. Павлик с Васей, проснувшись, лежали в амбаре, лениво потягиваясь, разговаривали:

— С обеда пойдём покосим, трава мягкая, мокрая.

— Пойдём, — отвечал Вася.— Мне вот сон бравый приснился. Будто ты мчишься на паровозе не по рельсам, а по дороге, выглядываешь в окно и размахиваешь не жёлтым, не красным, а зелёным флажком и даёшь гудки. Народ смотрит, машет тебе руками, слева от паровоза бежит Улька, а справа — Нина. Ты то к одной, то к другой голову воротишь, улыбаешься. Бегут босые, в одинаковых белых платьях. А гудки — на всю округу. Что бы это могло значить?
— Ты, Вась, как всегда, что-нибудь да придумаешь.
— Вот-те крест, такой сон приснился, — перекрестился Вася, — ей Богу, не вру!

Паша помолчал, тяжело вздохнул, задумчиво произнёс:

— Босые, говоришь? В белых платьях? Это, должно быть, к разлуке. Уедут они, надолго. Я бы тоже уехал учиться на помощника машиниста, но года не хватает. Поработаю зиму и весну в бригаде, а там поеду поступать в железнодорожное училище в город Хилок.
Дождь ещё накрапывал, а ребята с косами, одевшись в дождевики, шли в падь на косьбу.
...Незаметно приближался август. Сенокосная пора постепенно затихала. Прохору Яковлевичу осталось свезти сено с лугов на гумно и застоговать его в зародья. Для этой работы они с Павликом определили последнюю субботу и воскресенье июля. С утра Коля и Вася обхаживали Серко, проверяли, правильно ли надета сбруя, готовили верёвки-лямки, привязывая их к хомуту.

— Вот накатаюсь на коне! — ликовал Коля, — в седле буду как заправский казак.
— Тебе бы ещё кубанку и саблю — вылитый атаман, —дружелюбно подметил Вася.
Отец с Павликом разобрали изгородь на гумне, наметили место для новой, подготовили вилы, грабли. Коля в седле, а Вася пешком направились к копнам первой полосы. Двойными лямками Вася обернул копну, скрепил их с гужами и сказал Коле:
— Трогай!
— Но-о, — тряхнув уздой и слегка ударив стременами о бока Серко, Коля оглянулся назад.

Лямки струнно натянулись, и копна медленно поползла по траве.

— Отлично, — вслед крикнул Вася. — Буду ждать.

Серко, понимая, что трудно сдёрнуть копну с места, умеренно напрягаясь, ровно тянул её до самого гумна.

Восемь копен, поставленных одна к одной, обозначили основание зарода прямоугольной формы. К обеду подняли зарод метра на четыре, и вот уже Прохор Яковлевич, вскарабкавшись по приставной лестнице, граблями ловит подаваемое Павликом сено. Клином завершил он верхушку. Закончив метать сено,  спустился по верёвке, отошёл на несколько метров и, довольный, оглядел свою работу.

— Добрый зарод, возов на десять зимних будет. Завтра, сынок, из-за линии на телеге будем возить сено.

Мимо гумна проходил Виктор Лазарь.

— Здорово, паря! Красиво мечешь!
— Здорово, Вить, ты-то когда зачнёшь метать?
— С завтрашнего дня.

Они постояли, покурили, полюбовались зародом, поговорили.

— С пади-то, паря, когда начнёшь возить?
— Зимой на санях вывезу.
— Я ещё за Хилком копен десять накосил, — сказал Виктор, — тоже по зимнику вывезу.
— Ну, доброго здоровья!
— Будь и ты здоров.

Пока они разговаривали, Павлика и след простыл. Он спешно умывался, переодевался.

Время поджимало.
— Ты Нине поклон передай. Про мой сон ей расскажи и ещё скажи: она перегнала Ульку, когда бежала за паровозом.
— Давай-давай, подшкеливай, у тебя это получается, — торопливо отвечал Павлик.
— Любовь крепче будет, когда ревность подползёт, — поучительно вставил Вася. — Ты книжки почитай.

Павлик схватил гармошку — и бегом на улицу. У дворов на скамейках его поджидали ребята с девчатами. Завсегдатаи толбагинских танцев весело ушли по шпалам, напевая частушки, песни.

Толбагинские ребята очень обрадовались гостям из Детного. Вновь кружился вальс, вновь Уля увлекала Ивана в круг танцующих, Лена нежно улыбалась Григорию, жадными доверчивыми глазёнками Нина следила за Павликом, легко перебирающим клавиши гармошки.

Всё было как и в прежние летние вечера, но в каждом из танцующих таилась неизлитая тревога за завтрашний день, который станет началом взрослой жизни. Утром многие из них надолго, может быть, навсегда покинут родную Толбагу, разъедутся по разным сёлам, городам. Вот и Нину ждёт разлука с родным домом. Это будоражило, делало её взрослее, серьёзнее.

Она старалась не показывать этого. Внешне казалась спокойной, а сама всё думала, как сядет в вагон "Ученика" и под мерный стук колёс будет отсчитывать километры разлуки, считать дни одиночества.

Всё это будет завтра, а сегодня вечером она, как и многие другие, кружится в танце, глядит и не может наглядеться на Павлика, ставшего хорошим, надёжным другом. Он останется дома со своей спутницей-гармошкой. В конце вечера Оля поднялась на сцену, встала у белого экрана и заговорила:

— Дорогие ребята! Завтра многие из вас поедут сдавать вступительные экзамены!
Она пофамильно назвала отъезжающих, в том числе и Нину Стогову, Толика Федотова. При упоминании о нём зал зашумел, послышались крики, вопросы.

— А как же кино? Кто будет организовывать танцы? Как мы без Толика?
— Моим помощником по культработе через десять дней станет Костя Петрин, — объяснила Оля.

"Смотри-ка, новость какая, — подумал Павлик, — этот сухостой вместо Толика, здорово придумали... Как это Вася говорил намедни: "Сюда я больше не ходок, карету мне, карету!"
Он резко нажал на клавиши, и зал наполнился "Прощанием славянки". Толик заметил нервозность гармониста, подошёл к нему.

— Успокойся, Павлик, вы с Костей сдружитесь, в целом он неплохой парень.
Молодёжь покидала зал. К Павлику подбежала Лена и шепнула на ухо:
— Подожди меня у нашей калитки, разговор есть, — и, махнув рукой, кинулась догонять Гришу.

Возле Павлика остались Оля, Толик, Нина. К ним стеснительно подошёл Костя с Фёдором. Павлик ближе рассмотрел его. Парень как парень: белобрысый, голубоглазый, улыбка простая, без злости. Правда, худой, как прут, кости да кожа.

— Павел, ты меня и Фёдора извини за тот случай, зависть подвела...
— Поживём-увидим, — ответил Павлик, вставая.

Гурьбой направились к выходу. На улице расходились парами.

Тёмная ночь висела над посёлком. Споткнувшись обо что-то твёрдое, Павел чертыхнулся:

— Смотри, темень какая. Ещё недавно светила луна, а сейчас совсем спряталась...
— Да, Паша, так бывает и у людей, светятся друг перед дружкой, а потом спрячутся — опять же друг от друга — куда-то в темень. Чудно!
— Ты тоже завтра уедешь, спрячешься в темень — и поминай как звали, следом Толик махнёт. Будет ваш Костя оглоблей ходить по Толбаге. И всё при нём: учёба, концерты всякие, танцы. Немного пройдёт времени — и всё забудется, переменится, на Толбагу станете смотреть с высоты. Вон Лёнька, братец мой, год отучился в Петровске и всё: к нам уже интересу нет. Так и вы с Толиком: со временем забудете и Толбагу, и нас. Вон Вася вычитал в книге: " когда люди смотрят в глаза друг другу, они клянутся в святой вере, а как отвернутся — забывают про всё".
— Ох, этот Вася, всё-то он знает, да не понимает ещё, что есть другие, неразгаданные чувства, которые нельзя ни подарить, ни купить, ни потерять, они спрятаны в человеке. Не все люди одинаковы. Я часто стану писать тебе и в мыслях буду рядом с тобой.
Необычайно долгий состоялся разговор между Павликом и Ниной. Уже разгоралась утренняя заря, поглотившая загадочные тени. На прощанье Павлик сказал:
— Дай всмотреться в твои глаза!
— Всмотрись, Пашенька, всмотрись, они не врут...

С минуту он глядел в лицо Нины, как бы запоминая его навсегда. Не сказав больше ни слова, развернулся и, не оглядываясь, направился в сторону Детного. Нина смотрела вслед, пока он не скрылся из виду.

Через шесть часов мимо Детного, отстукивая колёсами, пробегал "Ученик". В открытой двери тамбура стояла Нина. Она жадно глядела на дом Павлика.

Павлик и Вася стояли на поляне и, завидев Нину, дружно замахали руками. Прощалась и Нина, пока поезд не скрылся за поворотом.

Вася в этот день под разными предлогами старался держаться подальше от Павлика: зачем мешать тому, кто хочет уединения. Мать обратила внимание на необычное состояние Павлика и тихонько спросила Васю:

— Что с ним? Не заболел ли?
— Заболел, мама.
— Может, лекарство ему дать, травок?
— От такой болезни, мам, лекарств нету. Душа болит у него.
— Ой, еченьки-печеньки, — всполошилась мать, — да что же такое? Ты уж, Вась, поприглядывай за ним, не дай Бог чего случится!
— Ничего, мама, побесится и остепенится, смирным станет.

...Прохор Яковлевич с Павликом за линией уложили второй воз сена на телегу, помогли Коле взобраться наверх, подали ему вожжи.

— Но-о-о, — весело закричал Коля, хлопая вожжами по спине Серко. Отец и Павел напрямую пошли через линию на гумно, неся на плечах вилы и грабли. Ещё три дня ушло на перевозку, стогование сена. Четыре воза отвезли на продажу в Новопавловку Михаилу Шолоху и Михиенко.

А ещё через два дня, поднимая пыль на дороге, от казарм до Детного на красном мотоцикле мчался Вася. Его мечта сбылась. На поляну у их дома сбежались ребятишки, рассматривая мотоцикл и завидуя Васе. Мотоциклу моментально дали прозвище "Рыжка". Так оно и прижилось в посёлке, как среди детей, так и среди взрослых. Частенько сосед Иван Николаевич говорил Васе:

— Сгоняй-ка, паря, "Рыжку" в Новопавловку за "одной", на бензин дам!

Вася с удовольствием выполнял просьбу.
После окончания сенокосной страды Павлик с Васей продолжали заготовку дров. Ненасытная зима съедала по пять-шесть поленниц.

— Жрёт, как прорва, — возмущался Вася, — к весне ещё пилить придётся.
— Что ж поделаешь, не замерзать же, — отвечал ему Павлик.
Через неделю, перед уходом на хребет за орехами, Павлик как бы ненароком попросил брата:
— Вась, когда поедешь Николаичу за "одной", загляни на почту...
— Ладно, загляну. Я позавчера там проверял, ничего не было.

" Ох, уж этот Вася, вот проныра — сообразительным растёт".

Прошла ещё неделя. В одно раннее утро отец с Павликом на Серко тронулись в путь. Павлик почти не разговаривал с Васей. Они молча запрягли коня, уложили поклажу, молча обнялись перед дорогой.

" Вот и верь после этого девчонкам, — думал Вася, — с виду ласковая, но внутри — упрямей козы... Нет чтобы черкнуть несколько слов, так, мол, и так... Сделает парня сухостоем!"
Мать в последние дни августа полностью отдалась подготовке детей в школу.

" Надо торопиться, — думала она, — а то как разрожусь — времени не останется собрать детвору в школу". Ночами, уходя в летнюю кухню, она при лампе шила, латала, стирала.

Заботы, заботы — нет им ни конца, ни края. С такой-то оравой! Благо, хоть старшие послушно смотрели за младшими, дружно помогали им. Кроме подготовки детей к школе, осталась ещё одна большая работа: выкопать картошку, насолить капусты.

— Богата нынче капуста: вилки, как поросята белые, торчат из земли, — улыбаясь, говорила Аграфена.

Три двухсотлитровые бочки надо забить капустой, но сначала "не забыть накалить камни да пропарить бочки, пусть взбухнут", — рассуждала она, — "везде надо руки приложить, а руки — одни".

За хозяйственными делами незаметно пролетело время. Вечерами вокруг Васи собиралась ватага ребятишек, просила его:

— Вася, прокати!

Гордо слезали с мотоцикла после короткой поездки, другие завистливо наблюдали и ждали, когда подойдёт их очередь. Вася понимающе относился к просьбам детворы. Ведь совсем недавно он так же терпеливо ожидал, когда Толик Федотов над ним сжалится. Любопытство и мечта детворы испытать что-то новое были и остаются неизменными.

...В одну из суббот Иван Николаевич окликнул Васю:

— Эй, паря, поди-ка сюда, разговор есть. Сгоняй "Рыжку" за "одной", на бензин дам.
Через несколько минут Вася был уже в Новопавловке; выполнив просьбу Ивана Николаевича, он заскочил на почту.

Боже мой, сколько было радости, когда ему вручили письмо из Петровска. Он, не веря своим глазам, несколько раз вчитывался в надпись на конверте.

— Точно из Петровска — от Нины. И адрес обратный — педучилище! — воскликнул он, — радости сколько будет у Павлика!

Он бережно засунул письмо за пазуху, сел на мотоцикл и поехал домой.

— Мама, поглядь, письмо Павлику, да конверт какой толстый! — радовался Вася. — Утром рано рвану, передам письмо егерю Платонычу, а он — Павлику. Представляю, сколько раз он от радости подпрыгнет.
— Я тоже кое-что приготовлю, им свезёшь, — обрадовалась мать, — хлебушка свежего испеку, сметанки передам.

В амбаре Вася несколько раз подходил к конверту. Покрутит-покрутит его в руках, да и положит на стол.

"Вот бы хоть одним глазком глянуть: что она там пишет? В книжке одной прочитал: нельзя пользоваться чужими тайнами, это против совести", — сам себе говорил Вася.

Но любопытство разбирало его. "Нет, не буду вскрывать, — твёрдо решил Вася, — может, это моё первое честное геройство — не лезть в чужие тайны".

Он лёг и долго не мог заснуть, всё представлял радость Павлика. У его изголовья лежали томики Пушкина, Лермонтова, подаренные Ниной.

"Во, таланты, — восхищался ими Вася, — как про любовь пишут! Зачитаешься. Надо, чтоб и Павлик почитал,не будет тогда чурбоватым, смягчится. Если застану Павлика на таёжной, заставлю при всех сплясать, скажу: "Тебе письмо прислала Нина, ты вскрой его на именины".

Вася аж присел на матрасе — ведь точно, у Павлика двадцать восьмого августа день рождения, а завтра только двадцать четвёртое.

"Наверное, не вытерпит — вскроет. А если поехать двадцать восьмого, узнает, что долго продержал, — сразу убъёт. Нет, свезу завтра. Он всё одно расскажет мне, что там написано, а может, даст и почитать".

С этой мыслью Вася заснул.

Аграфена почти всю ночь возилась у русской печи, утром рано вошла в амбар, разбудила Васю, заставила его слазить в погреб, достать сметану. Через час Вася уже подъезжал к Толбагинскому плашкоуту. За пазухой он бережно хранил письмо — талисман и символ нерушимой дружбы Павлика, Нины и его, Васи.

Колёса мотоцикла — не ноги, всего за час они доставили Васю до таёжной. Собаки Платоныча, услыхав рёв мотоцикла, бросились навстречу. Вася приостановился, поманил их к себе, и через минуту они с дружеским лаем уже бежали за мотоциклом.
Егерь Платоныч по-отцовски обнял Васю.

— Здравствуй, здравствуй, Васюшка. Рад видеть. Какими судьбами? Рассказывай... Смотрю, повзрослел.
— Дядя Платоныч, а где Павлик?
— Павлик утром ушёл в тайгу, к отцу. Обещал завтра к обеду спуститься. А что случилось?
— Да так, дядя Платоныч, письмо ему пришло.
— Из военкомата? Ещё же рано!

— Не, от друзей, — сказал Вася, вытаскивая письмо из-за пазухи. — Может, свезти его в тайгу? — заколебался он.
— На мотоцикле ты туда не проедешь, да и обувка, смотрю, не таёжная, все ноги изорвёшь. Подожди, сутки-то стерпит.
— Ладно, дядя Платоныч, — согласился Вася, — только никому не давай читать.
— А кому давать, собакам? Так не поймут. А сам я три буквы знаю и то кверху заковырками, будь спокоен. Завтра я его вручу по назначению.
Он взял письмо и положил его на полочку между мешочками с травами.

— Я ходил в Халярту, кое-что принёс из провианта Прохору, да ты, гляжу, кое-что подвёз. Три вьюка они спустили. Я тебе с полмешка орехов насыплю, пущай детвора пощёлкает.
Вася посидел на скамейке, понаблюдал, как котомщики, словно муравьи, двигались по таёжной: одни в тайгу — другие с орехами, шишками обратно. Собаки, высунув языки, дружелюбно лежали у его ног. Платоныч подготовил мешок с орехами, помог закрепить его на заднем сидении, сел возле Васи.

— А ты за год подтянулся, мужаешь, не заметишь, как и за девками стрелять станешь,  а?
— Не-а. Вот Павлика никак не могу научить ухлёстывать за девчатами, он какой-то непонятливый, для него музыка — это всё, во сне напевает.
— Ты, Вась, боле шустрый, спереди Пашки подхватишь любовь-то, — в бороду усмехнулся Платоныч. — Я тебе в другоряд расскажу, каким я в молодости был, а счас ты торопишься, езжай с Богом.

На прощание он похлопал Васю по плечу. Собаки метров двести с лаем бежали за мотоциклом. Платоныч, глядя ему вслед, негромко произнёс:

— Какой парень растёт, смышлёный, преданный. Счастье достанется какой-нибудь девке.
Платоныч ещё раз бережно потрогал конверт и спрятал его подальше.

* * *

Суббота отсчитывала вечерние часы. В первый раз за многие месяцы в клубе танцев не было. Местный толбагинский гармонист уехал в Хилок поступать учиться. Безлунная ночь опускалась над посёлком. Приближающаяся осень заволакивала небо сплошными облаками, уже веяло неотступной прохладой. Ночи стали длиннее, росистее рассветы: земля щедро отдавала накопившееся тепло. Дышало бабье лето.

В понедельник к полудню на тропинке, ведущей из тайги, показался Серко с вьюком, сзади шёл Прохор Яковлевич. Платоныч поначалу удивился. Прохор, будто угадав его мысли, сказал:

— Схворнул Павлик, затемпературил, кашляет. Пущай сегодня отдохнёт, отлежится в зимовье.
— Вчера Васёк приезжал на мотоцикле, говорил, дома всё благополучно, сёдняшнего дня зачнут копать картошку. Конверт Павлику привёз, не забыть бы отдать тебе, на полочке лежит.

Они сняли вьюк с Серко, поднесли ему торбу с овсом.

— Погода начинает портиться. Поспешать, Платоныч, надобно, засветло успеть к зимовью.

Они наскоро пообедали, собрали в мешок провиант — что привёз Вася и что заготовил Платоныч, на ходу обговорили насущные вопросы, и Прохор, взяв Серко за узду, направился в тайгу.

Платоныч укладывал мешки с орехами под навес. По дороге к зимовью Прохор Яковлевич чего только не передумал: дней с десяток пробудут они на хребте, каждый день хошь-не хошь, а надо спускать по вьюку. "Дома ребятишки через неделю пойдут в школу, всё ли Аграфена им приготовила? Орехи сдадим, малость пододенем шпану. И картошка. В огороде, считай, мешков сорок, столько же на клине у Телятника, да мешков по двадцать на полосе у разреза.

В огороде-то Аграфена сама справится с Васей, Колей и Любой, а в поле нам с Пашкой надобно помочь. А там не успеешь оглянуться — и зима на пороге. В октябре — в самый раз белковать. Белки нынче много, особо ходовой. К ноябрю "морды" пора плести. Какой нынче налим пойдёт в них — неизвестно, таймень-то с ленком будут, они каждый год хорошо ловятся".

Весь четырнадцатикилометровый путь Прохор Яковлевич провёл в думах. Уже начало смеркаться, когда он, усталый, подходил к зимовью. Под навесом трудились мужики, дробили шишки. Павлик, завидев отца, радостно крикнул:

— Вон, путешественник возвращается, — и, прижав кулак к губам, глухо закашлялся.
Только тут, увидев Павлика, Прохор вспомнил про конверт. Он виновато обратился к Павлику:
— Сынок, тебе Вася письмо привёз, из Петровска, отдал Платонычу, а я, дурак, запамятовал его взять-то, всё думал о другом. Послезавтра к обеду принесу.
Павлик остолбенел, только и смог выговорить:
— Письмо из Петровска?

У него закружилась голова. Не сказав больше ни слова, он ушёл в зимовьё, лёг на свой топчан.

Прохор, удручённый своим промахом, пошёл к мужикам под навес. Павлик подложил ладони под голову, лёг на спину, уставил взгляд в потолок, часто кашляя, думал о письме.
Мысли кружились, улетали и снова прилетали. Нина так долго не писала, он уже терял надежду, а тут весточка долетела до тайги. Что же там? Надо читать, что гадать, как по воде вилами.

Желание быстрее получить письмо не покидало его. "Буду сам завтра спускаться с вьюком, не обращая внимания на простуду".

Он соскочил с топчана, пошёл под навес к мужикам.
— Тять, завтра я пойду пораньше, надобно собрать вьюк.
— Иди натри грудь, шею самогоном, потеплей укройся, пропотей, а мы допоздна поработаем.

Павлик всю ночь ворочался, в голову лезли разные кошмары, но рано утром, ещё затемно, он вышел из зимовья и увидел, что мужики при фонарях уже работают под навесом. Спали они или нет в эту ночь — это его не касалось. Он мысленно был уже там, у Платоныча.
Павлик подключился помогать мужикам просеивать орехи. Небольшая успокоенность наступила лишь когда он позади Серко спустился по тропе, одетый в дождевик.
Платоныч спохватился после ухода Прохора: забыли о письме! И сейчас, глядя на осунувшегося Павлика, он ещё острее ощутил свою вину. "Бумажка какая-то, а как он её ценит!"

Павлик разделся, сел сушиться у печки, быстро распечатал конверт. И сразу увидел фотокарточку Нины. Он положил листки на колени, взглянул на свои слипшиеся от смолы почерневшие пальцы, вытер их о рубаху и осторожно взял фото. Он впервые видел изображение Нины на фотографии: удивительно милое, нежное личико. Белая блузка и брошь, похожая на бабочку. Открытые чёрные глаза прямо смотрели на Павлика, как бы говоря ему:

— Смотри, какая я есть, я рядом с тобой, я жду тебя.
Павлик рассматривал фото несколько минут, наконец вымолвил:

— Вот ты какая есть! — и поднёс фотографию к губам.

Он перечитывал письмо снова и снова, улыбался, задумывался, шевелил губами, жадно бегал глазами по строчкам. Одежда давно высохла, уже Платоныч тихо внёс в избу зажжённую лампу, а Павлик всё не отрывался от письма. Глухой кашель не оставлял его.

— На-ка, Паша, попей горячего настою из травок и корешков, полегчает. Это от кашля и простуды.

Павлик как будто и не слышал Платоныча, не сказал ни слова. Платоныч молча лежал на кровати, о чём-то думал. Неожиданно зло залаяли собаки, бросившись от избы. Платоныч быстро спохватился, вышел за дверь.

— Эй, хозяин, продай мешок орехов!
— Чего это на ночь глядя вас носит?
— Торопимся, вот пришли — и в ночь обратно, продай, отец.
— Ладно, готовьте деньги.

Платоныч пошёл под навес, взял мешок с орехами, поднёс его пришельцам. Он негромко поговорил с ними, через несколько минут возвратился в избу. У дверей, прижавшись к стене спиной, стоял Павлик.

— Паша, спать пора, отдохни, утром вставать рано.
— Успеется, — ответил Павлик. — Глянь, дядя Платоныч, между тучами звёзды проглядывают, завтра вёдро будет.
— Всё одно прохладней становится, — ответил Платоныч, — что ни говори, осень на дворе.

Они легли спать, у изголовья Павлика, аккуратно уложенное в конверт, лежало письмо. "Чудно как-то, в тайге рядом со мной — письмо от Нины. Завтра мой день рождения. Вася точно написал на конверте, как в воду глядел! Как же я ей письмо писать-то стану, что опишу? Она на шести тетрадных листах расписала свою жизнь, а мне что придумать?"
Он долго лежал, обдумывал начало письма, но так ничего и не придумал. Внезапная мысль осенила его:
" С Васей вместе и напишем!" Он сразу повеселел, расслабился, успокоился и вскоре крепко заснул.

По утренней росе Павлик ехал обратно, мурлыча под нос какие-то ещё неизвестные мелодии. Настроение было превосходное. За пазухой хранилось дорогое, дороже всех орехов, письмо от Нины.

Желание быстрее встретиться с Васей не покидало его. Наверняка дома вспоминают о его дне рождения, а он здесь едет верхом по необъятной, дорогой сердцу тайге.
Тем временем Вася на огороде устроил целое соревнование: кто больше картошки накопает. К нему на огород нагрянула ватага поселковых ребятишек.

— Кто накопает десять вёдер, — того прокачу до казарм и обратно. Кто всех быстрее накопает — поедет первым.

Что стоит мальчишке накопать ведро картошки при таком-то урожае, когда с четырёх-пяти кустов набирается полное ведро?

Аграфена вышла к вечеру помочь Васе и Коле и обомлела: почти на каждом рядке возился кто-то из ребятишек.

— Да что же ты, Вася, с ума сошёл, чужой труд используешь? Ну-ка прекрати, сраму не оберёшься!

Вася поначалу замешкался, а потом ответил:

— А Николаичу я езжу "за одной", это не чужой труд?
— Так он тебе на бензин даёт.
— Вот я на этом бензине ребят и покатаю.
— Да мы малость подмогнём, — встрял в разговор Миша Грешилов, старший из ребят.
— А Мишка задание на пятнадцать вёдер получил. Я его научу кататься на мотоцикле!

Услышав Васины слова, Мишка обрадованно закричал:

— Ура-а-а, буду сам кататься, во здорово! Я, тётка Аграфена, и двадцать вёдер накопаю!
— О Господи, Господи, Вася, или ты совсем никудышный?
— Мама, не мешай нам, иди лучше подполье открой, сейчас на тележке перевезём туда картошку.

Аграфена ушла в избу открывать подполье. В вёдрах затарабанили клубни картошки. Ребята торопились... Солнце ещё висело над Волчьей горой, а по улицам посёлка — до казарм и обратно — носился мотоцикл. Уже с наступлением сумерек Вася показывал Мише, как пользоваться ручками-рычажками.

— Вася, а завтра прокатишь?
— Прокачу, — ответил Вася, — если справлюсь с огородом за день.
— А мы подмогнём, — дружно ответили ребята.

Через три дня около сорока мешков картошки с огорода лежало в подполье. В начале сентября Аграфена, Вася, Коля, Люба и Виктор вышли копать картошку в поле на клине у Телятника. Аграфена то и дело гладила себя по животу: "Хоть бы Прохор успел вернуться из тайги, он тогда будет за хозяйством смотреть".

Вася видел состояние матери, понимал, что вот-вот надо бежать за бабкой Паничихой:

— Мама, ты не перетруждайся в поле, у тебя дома делов невпроворот, иди, мы сами справимся. Я на мотоцикле свезу всю картошку.
Аграфена возражать не стала. Она взяла лопату, прошла на середину клина, подкопнула два куста, сказала:
— Слава-те, Господи, картошка уродилась хорошая! — и медленно зашагала домой.

Ребята посередине клина выкопали несколько кустов, разровняли площадку для ссыпания и сушки картошки, рядом с клином на траве Вася велел Коле разжечь костёр.

— Картоху печь станем, — сказал он.
Коля с Виктором мигом спустились в карьер, насобирали сушняка, и через несколько минут костёр полыхал, разбрызгивая искры вокруг.
— Пусть нагорят угли с пеплом, потом закопаем в них картошку.
Вася по-серьёзному руководил работой, давал указания младшим. Он вилами подкапывал кусты, поплёвывая на мозолистые ладони. В вёдра Коли, Любы, Виктора забарабанила картошка. Ребята увлеклись работой. Куча картошки росла, подсыхала на солнышке.
...Обжигая пальцы, они разламывали запечённую картошку, с удовольствием ели её, запивая молоком из туеска. Во второй половине дня, набрав больше полмешка картошки, Вася на мотоцикле повёз его домой.
— Попробую, как скоро получится, — пояснил он ребятам. — Ехать-то саженей четыреста, — укладывая мешок на заднее сиденье, добавил он.
Вскоре вернулся, поставил мотоцикл на упор.
— Не надо больше возить. Встретил меня Мишка Грешилов, пообещал, что подъедет к нам на подводе, заберёт всю картошку. Сейчас они с отцом копны возят на гумно, сено стогуют.

Вася принялся подкапывать кусты, ребята собирали клубни.

— Глянь, Вася, какая в куче картошка-то, гнилой вовсе нет.
— Лето было хорошим, вот и не гнила, и сейчас земля полусухая, наполовину с гравийным песком, вот и рассыпчатая картошка получилась.
— С молоком в самый раз, — добавил Коля, — сейчас бы гуся распотрошить, такого, как Нина привозила...
— Вырастешь, женишься — и покупай яблоки, чтобы гуся начинять. Мише-китайцу по осени целыми ящиками привозят на продажу, только деньги где брать на покупку?

Вырастешь, заработаешь.

Перед самым закатом солнца на лошади подъехал Миша. Он, Вася и Коля погрузили мешки на телегу.

— Бери мотоцикл, покатайся, Миш, а я на мешках проедусь, — сказал Вася и легко вскочил на подводу.

Миша — довольный, счастливый, промчался между казарм и с гордым видом въехал в Детный. Ребятишки тотчас окружили его. Миша уговорил отца ещё три вечера помогать Василию на телеге подвозить картошку. Аграфена, довольная работой помощников, говорила Васе:

— Не надорвитесь на мешках, меньше в них насыпайте, не дай Бог, грыжу схлопочете.
— Не схлопочем, — по-взрослому отвечал Вася, — уже копать осталось, мам, две полоски, завтра, в воскресенье, обещали ребята помочь, кататься хотят.

В воскресенье утром почти все ребятишки, кроме двух самых малых, ушли в поле копать картошку на полосках. Дома Василий оставил Колю.

— Подмогни матери по дому, сегодня она совсем тяжёлая, еле ходит, вишь, как хватается за живот. Скоро уже.
— Ладно, останусь.
— Ну, мы пошли, по дороге я предупрежу бабку Паничиху, ежели что.
Перед обедом Аграфена пошла с двумя вёдрами к колодцу за водой. Коля в это время катал чурки с поляны во двор, останавливая их у поленниц. Аграфена обняла живот руками и негромко сказала Коле:
— Сынок, быстро сбегай за бабушкой Паничихой, худо мне!
Коля будто ждал этой команды. Босиком припустил бежать по улице. Запыхавшись, отворил калитку и крикнул копошившейся во дворе по хозяйству бабушке:
— Мамка выстреливает, беги быстрей, а я обратно, если что, подмогну.
Бабка Паничиха кинулась к рукомойнику, потом переодела кофту, взяла свёрток тряпок и, торопясь, поковыляла к Аграфене. Вбежавший Коля застал мать лежащей на кровати. Рядом с нею бултыхалось что-то живое.
— Сынок, возьми шёлковую нитку, перевяжешь пупок, ножницами вот здесь перережешь.
Коля послушно выполнял все команды. Лоб его был мокрым от пота. Вскоре вбежала бабка. Ладонью мягко ударила Колю по лбу:
— Подь отсель, пострелёнок!

Коля пулей вылетел из комнаты, помыл руки, стал ждать.
Через несколько минут он через дверь услышал:

— У-а, у-а...

Бабушка вышла на кухню, улыбаясь, сказала:

— Можешь сообщить братьям, сёстрам — братик появился на свет!

Коля только этого и ждал. Он на велосипеде стремглав помчался в поле. Не доехав метров пятьдесят, закричал:

— Мамка мальчишку принесла!

Все восторженно закричали. Ребята перестали работать, сели на траве, стали обсуждать, как назвать новорожденного. Соседские ребятишки, помогавшие Васе копать картошку, тоже дружно приняли в этом участие. Фантазиям не было конца. Перебрали десятки имён. Наконец Вася сказал:

 — Первым увидел брата Коля, за ним — последнее слово, как назовёт — так и станется.
Колю аж пот прошиб:
— А что скажет тятя? Он отец. Надо подождать его.

Все разом согласились и приступили к работе.

...К концу следующей недели картофельные дела были закончены. К пятнице таёжники вернулись домой.Павлик с Васей тепло и крепко обнялись. Ни тот, ни другой о письме Нины не сказал ни слова. Павлик думал: "Вася из любопытства сразу же начнёт расспрашивать, что в нём написано, а я смолчу".

Вася думал наоборот: "Павлик сам обратится ко мне, ведь ответ надо отписывать, а он ни разу писем не писал".

Дома радости не было предела. Накопали много картошки ( отец очень благодарил Васю ), удачно пошишковали. А тут дорогая Аграфена наградила сыном. Прохор достал четверть самогона, налил стакан, вошёл в комнату жены и сказал:

— Ну, Грушенька, за всё хорошее!
Она улыбнулась и ласково ответила:
— Закуси, работничек ты мой!

Счастье наполняло дом. Вечером к отцу подошёл Коля:

— Мне поручили назвать братика, дождаться тебя и согласовать.
— Ну, и что ты, сынок, придумал?
— Я долго кумекал, потом мысль в голову стукнула: назвать братика Прохором, Прошкой — твоим именем. Мамка говорила про него — "наш отхонушек", значит, последний. Вот пусть имя останется в наследку.

Отец обнял Колю, прижал к себе, поцеловал в лоб:

— Пущай будет по-твоему, сынок!

Коля вбежал в избу и закричал:
— Прохор, Прошка — наш братик! — Закричал так, что из соседней комнатки послышалось: у-а, у-а, у-а...!

Свой голос подавал Прохор Прохорович.

... Павликовой выдержки кое-как хватило до вечера. Он положил письмо на стол в амбаре, на видное место, в надежде, что Вася, увидев его, схватит обеими руками и прочтёт все шесть листов от начала до конца, не отрываясь. Но Вася тем временем, сгорая от любопытства, отвлекал себя: катал ребятишек на мотоцикле, рассчитываясь за помощь. Он
с Мишей проверял корчаги, словом, держался в стороне.

Вернувшись домой, Вася застал Павлика, играющего на гармошке у ограды. Молодёжь — возмужалая, загоревшая после летней страды, собралась на поляне. Стали подходить и те, кто в первый раз решил побывать на вечеринке.

Вася поставил мотоцикл во дворе, вышел за калитку.

— Что, Паша, наяриваешь?
— Давно не играл, пусть сегодня охотку собьют, порезвятся. Вася, а что ты меня не спросишь про письмо от Нины, она тебе привет передаёт.
— Спасибо, и ей отпиши от нас с Колей привет.
— Письмо-то там, в амбаре, на столе лежит — не видел, что ль?
— Что-то не обратил внимания, — притворно рассеянно ответил Вася, а сам, как молодой жеребчик, горел желанием сорваться с места.
— Хочешь, почитай...

Подошедшая молодёжь стала просить Павлика:

— Сыграй, Паш, нашу задорную.
— Пойду молока попью да лягу, что-то приустал сегодня, — сказал Вася, с кем-то постоял полминуты, искоса наблюдая за Павликом.

Тот растянул меха гармошки. Вася, не торопясь, дошёл до калитки, махнул Мише рукой и скрылся во дворе. А потом рванулся к амбару, зажёг лампу и трясущимися руками вынул письмо из конверта. Когда Вася увидел фото Нины, он поначалу оробел."Вот это да-а!" — подумал Вася. Поднёс фото к губам: "Здравствуй!" Он жадно читал письмо, перелистывая страницу за страницей. Вася  то улыбался, то хмурился, то весело смеялся. Пробежав письмо глазами первый раз, он смог запомнить только одну строчку: "Будь моя воля, я бы поцеловала тебя, Павлик, тысячу раз!"

— Ого, — вслух произнёс Вася, — тысячу раз! Щёки ж отвалятся.

Вновь начал перечитывать письмо. Нина писала, что серьёзно готовилась к вступительным экзаменам и только тогда успокоилась, когда на доске объявлений увидела свою фамилию в числе поступивших на первый курс. Писала, что Павлик — замечательный парень и ему непременно надо поступать в музыкальное училище. Она полюбила и Васю за его непосредственность, простоту и доброту. Толик Федотов быстро сошёлся с ребятами и познакомил с ними её. Сейчас весь первый курс готовится ехать в Чикойский район в деревню Маляту, чтобы помогать колхозникам копать картошку, морковь и убирать капусту. Она теперь часто будет писать письма, так как скучает по Павлику, детновским ребятам, всем передаёт привет.

Вася три раза прочитал письмо и аккуратно положил на прежнее место, сверху прикрыв курткой. На улице дружно пели:

— Цены сам просил немалые,

Не торгуйся, не скупись.

Вася погасил лампу, но строчки из письма стояли у него перед глазами. "Надо же,
поцеловать тысячу раз, да Павлик и одного-то разу не сможет это сделать. Чурбоватый".
Вася не слышал, как вошёл в амбар Павлик. Он безмятежно спал. Утром проснулись позже обычного.

— Тятя решил нас с утра не тревожить, — сказал Павлик, — мне завтра на Серко ехать к Платонычу за орехами. Ездки три ещё надо сделать.
Павлика томила мысль: как написать Нине письмо, с чего начать. Он в жизни не писал писем. "А может, не писать, — думал он, — обойдется. Да и Васька не дотронулся до письма, молчит, как сыч".

Он встал, походил по амбару, постоял у стола и как бы невзначай произнёс:

— Вася, ты письма не видел, куда я его положил?
— Не-а, не видел.

Паша стал убирать одежду со стола.

— А, вот и оно, на столе. — Вася, ты долго ещё спать будешь?
— Тятя не будит, посплю.

Павлик вынул из конверта фото и стал его разглядывать.

— Вась, посмотри, Нина, — он протянул фотографию. Вася стал её разглядывать:
— А что, схожа, бравенькая, — протянул Вася, — о чём хоть пишет-то, скажи...

Павлику только этого и надо было. Он быстро лёг около Васи и начал читать ему письмо. Тот слушал, не шелохнувшись. Когда он прочёл письмо, Вася по-простому, не торопясь, высказался:

— Значит, целует тысячу раз, а ты её сколько, как отпишешь?
Павлик промолчал. Он на миг вспомнил поцелуй Кати. У него на лбу аж испарина выступила.

Вася внутренне ликовал, но не подавал вида: "Сейчас этот чурбоватый станет спрашивать, как отписать письмо".

— Когда ответ-то начнёшь отписывать? — прервал молчание Василий.
— Не знаю, с чего начать, думаю.
— Ты, Паш, видишь, сколько книг на кадке лежит, читать надо: там всё сказано, какие письма бывают, как начинать их, а ты, знай, давишь на клавиши!
— Так ведь кому что, — беззащитно ответил Павлик.
— Ты с Пушкина и начни, — рассмеялся Вася:
"Я Вам пишу. Родился Прохор. В зародьях сено на гумне.
Я Вам  пишу, здесь нет подвоха, ты там тоскуешь обо мне".

Вася сел на кровати и громко захохотал, сам удивляясь придуманному.

— Хватит зубоскалить, тут и так горько, а ты ржёшь, как игривый жеребец.
— Теперь будешь книжки читать, крохотулька заставит.
— Вася, шутки-шутками, а как писать?
— А ты к дядьке Фёдору обратись, два сапога пара, начнёте вместе соображать, глядишь, и обувка получится.
— Ну тебя, — Павлик махнул рукой и вышел из амбара.
Вася остался один. Смех прошёл. Он встал, из-за кадки достал ручку с чернильницей, тетрадь в клеточку ( он ещё с вечера припас это ), сел за стол, покосился на книги, что-то припоминая. Взял в руки первый лист письма Нины, прочитал: "Милый Паша, здравствуй..."

Вася стал жевать конец ручки. "Во, придумал: дорогая Нина, здравствуй! Почему "дорогая"? Купил её, что ли? Любимая Нина — откуда мне знать, любимая она ему или нет?" Лоб покрылся испариной. Время шло. Наконец Вася, уверенно обмакнув перо, написал первую строчку: "Наша нежная Нина, здравствуй! Я и Вася шлём тебе незабываемый привет. Этот привет для нас очень дорог, поскольку в нём мы передаём наши души... Нашу тоску по тебе".

Вася не знал тогда, что эти первые строки письма станут впоследствии как бы эпиграфом к их дружбе, верности и любви. Он слово за слово укладывал неповторимые строчки первого в жизни письма от имени Павлика и твёрдо убедился в том, что брат по-другому написать не может, иначе бы он обманывал сам себя. Вася писал, как письмо было доставлено в тайгу, сколько было радости у Паши, как долго он ждал весточки, как уже стал сомневаться в их дружбе. Описал все новости в посёлке и Толбаге. А в конце добавил, что оба они очень скучают и ждут приезда Нины на каникулы.

Вася написал письмо на пяти листах, оставил его на столе рядом с фотографией Нины, вышел во двор. Павлик с Колей пилили брёвна. Вася подошёл к ним, притворно потянулся, зевнул и сказал:

— Хоть сегодня поспал вдоволь.
— А ты незаспанный, — всматриваясь в лицо Васи, сказал Коля, и пила запела своё: жих, жих...

Павлик молчал. Из-за забора послышалось:

— Вася, сгоняй "Рыжку" в Новопавловку "за одной!"
— Только молока попью, — ответил Вася.

Он вошёл в избу. На полу на матрацах барахтались ребятишки. Вася опустился на колени,опёрся на руки. Ребята тотчас вскарабкались на него верхом, как на мотоцикл, и зафыркали: ф-р, ф-р, ф-р... Вася поиграл с ними, зашёл в комнату матери. В  зыбке сладко спал отхонушек.
— Прохор Прохорович почивают, — улыбнулся Вася.

Через несколько минут от мотоцикла остался только шлейф пыли над дорогой.
Павлик объявил Коле небольшой отдых. Сам пошёл в амбар. Он чувствовал, что Вася прошедшие часы сидел над письмом. И чувство его не обмануло. Несколько раз он жадно, без улыбки, перечитал письмо, взвешивая каждое слово. Вася мог что-нибудь и подчудить... но нет, ничего такого не случилось.

Когда Вася вернулся с "одной" для Николаевича, Павлик с Колей старательно распиливали брёвна на чурки. Вася стал помогать им. Письмо аккуратно лежало на столе рядом с фотографией.

Теперь уже Васю заинтересовало спокойствие Павлика. " Не может быть, чтоб не прочитал, — думал Вася, — прикидывается, чурбоватый, да и переписывать его рукой надо. Вася усмехнулся: хватит ли у Павлика терпения скрытничать? Завтра ему ехать за орехами к Платонычу, целый день уйдёт, а ответ давать надо". Он сходил в избу, потом заглянул в амбар, подошёл к столу, поднял письмо. В самом уголке конверта Вася оставлял маленький клочок бумажки. Он валялся на полу. "А... значит читал, попался, мудрец. Сейчас ты во всём признаешься," — добродушно усмехнулся Вася.

Он вышел на поляну к братьям — пила перестала шуршать.

— Сколько ещё готовить этих дров? — возмущался Коля.
— Пока все брёвна не перепилим, не сложим дрова в поленницу, — строго отвечал Павлик, — зима длинная.
— Я до вечера уеду в Новопавловку, — невозмутимо сказал Вася, — мамка наказала купить Прохору и для дому кой-чего. Заеду к своим одноклассникам, узнаю, что задавали на неделю.

Вася говорил, обращаясь к Коле, а сам искоса наблюдал за реакцией Павлика  на  его слова.

— Вася, а Вась, — Павлик вроде даже заикался, покраснел, —Вася, ну, слышь?
— Говорь прямо, — не скрывая улыбки, глядя брату в глаза, говорил Вася, — помочь письмо написать крохотульке?

Павлик часто закивал головой.

— Оно написано, ты ж его читал.
— Не-е.
— Читал, не притворяйся, я знаю. Тебе его надо переписать. У нас с тобой хоть кровать-то одна, да шарабаны разные и почерки тоже. Если хочешь — добавь что-нибудь.
— Там всё здорово придумано, дополнять нечего.
— Не придумано, Паш, а твоя душа вывернута наизнанку.
— Что правда, то правда, только конца не дописано.
— Ты его сам придумай, покумекай. Книжки полистай, где закладки. Перо возьми — "лягушку", мягче пишет.

Через час Вася был в Новопавловке у своих товарищей. Павлик заставил Колю катать во двор чурки, а сам поспешил в амбар. Стараясь не делать ошибок, скрупулёзно выводил каждое слово. Вечером, когда вернулся Вася, он ещё сидел за столом. Вася поставил мотоцикл у калитки, на цыпочках подошёл к потайной щели и стал наблюдать, что делает Павлик. Тот, склонив голову и высунув язык, сосредоточенно выводил слова. Вася услышал голос матери:

— Что-то Павлика долго нет, некого спросить, где он... И Колька убёг гонять "лапту" с ребятами.
— Он, мама, заперся в амбаре, диктант пишет.
— Так долго-то.
— Эх, мама, мама, чурбанов народишь, вот они и тлеют, высунув язык, два слова не могут сказать.
— Да он ведь башковитый, музыкант хороший, трудолюбивый.
— То ж, ма, не в счёт, в сравнении с масштабами любви, здесь по-особому кумекать надобно.
— И правда, сынок, вот твой отец, Прохор-то, до того как женился на мне, всё исподтишка ходил, слова не выдавишь, подобие Пашки, слово "любовь" никогда не говорил, а вижу — переживает, мучается, глаз не отводит. А поцеловались первый раз на свадьбе, неумело. Начали расписываться, а он вместо росписи крестик поставил. Я как увидела — расплакалась, говорю ему:
— Как жить-то, Проша, станем, неграмотные...
А он мне сказывает:
— Не мытьём, так катаньем, Груша. Где побью, где приласкаю, в обиду не дам. Мясо, рыба всегда будут.
— Вот и живём, не хуже других, уж сколько годков, вас дюжину народили. За жизнь пальцем не тронул. Заботливый, вас всех любит. Вот и Павлику, чем сказать о любви, легче полпади сена отмахать, пять поленниц дров насечь. Сто потов прольёт, а ничего не скажет.
Вася внимательно слушал мать, представил Павлика, сидящего, высунув язык, за столом, сжал губы и вышел во двор, не проронив ни слова. Вечером перед сном Павлик тихо попросил:
— Подмогни...
— Сам закончишь, — ответил Вася, кивнув на книги. — К понедельнику я пойду в школу, снесу письмо на почту, конверт — за банками на полке, я их тебе много припас.

Павлик ничего не сказал, взял гармошку, ушёл на поляну. Через несколько минут Вася услышал мелодию:
"Когда б имел златые горы
И реки, полные вина..."

Любимую застольную, хмельную песню, которую запевают после пятой рюмки, обнявшись.

— "Обвыкнешься!" — подумал Вася и лёг спать.
...Рано утром Павлик на Серко подъезжал к Хилокской переправе. Прохладный утренний воздух бодрил.
— Ты первый, Паша, — произнёс заспанный паромщик.

А поздно вечером, оставив на телеге мешки с орехами, Павлик ушёл в амбар. При лампе он закончил письмо словами, которые Нина запомнит на долгие годы: " Я благодарю тебя за любовь ко мне. Считай, что я всегда рядом с тобой".

Для Васи наступила обычная школьная жизнь. Утром в понедельник он отнёс письмо на почту, на обратном пути зашёл ещё раз и стал её завсегдатаем.
Павлик занялся получением паспорта.

— Мам, дай деньжонок на фотки — на паспорт. Да и большую хочу — девять на двенадцать.
— На, сынок, на. Стрижку сделай, рубашку белую надень, тужурку чёрную. Съезди, съезди.
Целую неделю Павлик потратил на получение паспорта. Его вручили в торжественной обстановке в Петровском райцентре. В пятницу он похвастался дома паспортом и фотокарточками.
— Ой, какой бравенький! — глядя на фото, запричитала Люба.
— Бравенький? — возразил Вася, — уши, как лопухи.
— Сам ты лопухастый, — встрял в разговор Витя. — Уши как уши.
— Серьёзный, — заметил Коля.
— Как не быть серьёзным, — сказала мать, — разглядывая фотографию, — паспорт ведь, документ на личность.

Павлик достал из-за пазухи паспорт, положил на стол и торжественно произнёс:

— Читайте, завидуйте: "Я — гражданин Советского Союза!"
— О, как здорово, — засуетился Вася, ты где это вычитал?
— Нигде, нам сказали в паспортном столе. Говорят, слова эти написал поэт Майковский.
— Не Майковский, а Владимир Маяковский, — поправил Вася, — знаменитый поэт, в старших классах его изучают.
— Вот и подрастают незаметно, — сказала мать, — уж и паспорт на руках, ехай куда хошь. Придёт времечко: все разлетитесь, как пташечки.

Павлик и Вася задумались, слушая мать.

— Всему своё время, сынки...
— Теперь, Вася, и на работу можно устраиваться, пойду к Якову в бригаду, год помантулю, а там на поммашиниста пойду учиться!

Ещё долго в семье Прохор а Яковлевича рассматривали паспорт и фотокарточки Павлика, только Нинино фото хранилось под подушкой. Павлик никому, кроме Васи, его не показывал...

С понедельника Прохор Яковлевич с Павликом готовили патроны на белку. Прохор посередине стола разложил содержимое охотничьего ящика, достал порох в кожаных мешочках, дробь, пыжи, пистоны в стеклянной колбочке, деревянные молотки, пыжевый стержень. Пистоны Прохор забивал сам деревянным молоточком, сам набивал пыжи, но доверил Павлику меркой насыпать порох и дробь. Ребятишек во время зарядки патронов предусмотрительно отправили гулять на улицу. Упаси Господь...

— Тять, а чего ты порох хранишь в кожаном ворсистом мешочке?
— Чтобы он сухим был. На улице сырая непогода, а порох всегда сухой в этом мешочке. От дедов идёт эта наука.
— Смотри-ка, тять, а я не знал...
— Многое узнаешь, сынок, когда подоле поживёшь... Я думаю так: скоро мы стобой побелкуем, раза три сходим за рыбой, как станет Хилок, загородим заездок, а потом пойдёшь в бригаду.
— Хорошо, — соглашался Павлик.